Черногорские мужики курили и вновь жаловались на плохой туристический год. Объятия сменялись дружескими поцелуями, братание разрасталось. Кто-то из мимо проходящих туристов хлебнул Никшич и бросил жестянку прямо в кусты: “Ужас!” Рыбы, случайно познавши хмель, расплылись от неведомых радостных нот.
Наконец, когда уже отыграла балканская мелодия, концерт прошел и балканские звезды напелись всласть, люди повернулись к острову, дабы увидеть расстрел ночного неба, славянский люд окончательно расслабился, принялся желать друг другу всего, что по правде им желалось: и добра, и счастья, и успеха во всех крупных делах, и чтобы мира побольше и худобы на крипте поменьше, и чтобы пасош появился, а лучше райсепасс или пасапо́рте; детей ловят и возвращают родителям, а в песке взрываются дурацкие хлопушки, и какая-нибудь блондинистая дама, повидавшая на своем веку и Союз, и Россию, из своих рук с длинными, как и ресницы, ногтями уронит глинтвейн и громко вскрикнет от испуга.
Цветная кавалькада искр и ленточек в белесом дыму освещает прибрежный городок, хлопки сменяются раскатом грома, и славяне наконец-то никуда больше не спешат. Единый миг, когда время остановилось и не гонит вперёд. Потом, через несколько дней, рука воспрянет и голова забурлит очередным “планом”. А пока в бесснежной зиме разнородные славяне радовались мигу остановки часов.
Кто-то из молодых, худощавый и без шапки встает на пень от сломленной прошлой бурей пальмы, опирается на плечо друга и кричит громко и с придыханием, как будто в последний раз и чтоб больше никаких испытаний:
– С Новым годом! Двадцать двадцать пять – ура!