Моё собственное горе, которое ещё минуту назад казалось всепоглощающим и единственно важным, вдруг съёжилось, отодвинулось. Оно стало просто тихим фоном, далёким эхом. Здесь и сейчас, в ледяной темноте на пустой загородной дороге, существовали только он, его дыхание и мои руки, которые знали, что делать.
************************************************
Дорогие мои! Добро пожаловать в мою новинку!
Книга пишется в рамках литмоба Счастье в лапках
Глава 2
Кристина
Сердце выбивало в висках дробь, синхронную с жёлтым, тревожным миганием аварийных огней. Город проносился за окном расплывчатыми пятнами света, а я вела машину на чистом адреналине, повторяя про себя протокол: шок, переломы, возможное внутреннее кровотечение. Он лежал на пассажирском кресле, завёрнутый в мой пуховик, как в кокон. Только кончик чёрного носа и пушистые уши торчали из складок. Изредка он открывал глаза — янтарные, мутные от шока и боли — и тут же захлопывал их, тихо поскуливая на выдохе. Я говорила с ним всю дорогу, ровным, успокаивающим тоном, каким говорят с тяжёлыми пациентами.
— Держись, красавец. Всё будет хорошо. Сейчас поможем.
Тишина в салоне была не пустой, а напряжённой, наполненной целью. Она была хирургически стерильной и ясной.
В клинике, под безжалостно ярким светом операционной лампы, мир сузился до размеров стола. Суета — звонки, мысли о Лехе, усталость — отступила, отсеклась, как ненужный фон. Остались только он, я, и металлический блеск инструментов, разложенных на стерильной салфетке. Рентген показал чистый, почти что аккуратный перелом лучевой кости на передней левой лапе. Ни осколков, ни смещений. Чудо. Его сердце под датчиком УЗИ стучало часто, но ритмично — дикий, испуганный, но сильный моторчик жизни. Шок, испуг, лёгкое обезвоживание. Но он был боец.
Я вымыла руки до локтей, и вода была ледяной, проясняющей. Надевая перчатки, я чувствовала, как профессиональный холодок в душе смешивается с чем-то другим — щемящей, почти материнской нежностью к этому дикому, пострадавшему созданию. Я бормотала ему объяснения, делая укол легкого седативного и местного обезболивающего.
— Сейчас будет маленький укольчик, полегчает.
Он вздрогнул, но не зашипел. Его доверие, вымученное шоком, обжигало. Я совместила хрупкие косточки, ощущая под пальцами их структуру через тонкую кожу, наложила лёгкую полимерную шину и стала бинтовать эластичным бинтом, стараясь не перетянуть. Он терпел. Лишь когда мои холодные пальцы случайно касались не задетого анестезией участка, он вздрагивал, и его глаза, полные немого вопроса, находили мои.
— Вот и молодец, — прошептала я, завязывая последний узелок и сглаживая край бинта. — Крепкий же ты. Настоящий северный герой. А тут ещё и Новый год на носу… Праздник, а ты в бою.
Моя рука сама потянулась погладить его по голове, между ушами. Мех был не просто мягким. Он был невероятно густым, шелковистым, каждый волосок будто светился изнутри под лампой. Я глубоко вздохнула, и в горле снова встал тот самый горький ком.
— Знаешь что, — тихо сказала я, больше себе, чем ему. — Если верить в новогодние чудеса, то ты — мой личный новогодний песец. Появился из темноты, такой… нереальный. И если ты действительно самое лучшее и магическое, что случилось со мной в этом году, — голос дрогнул, — То ты просто обязан, по всем сказочным законам, исполнить мне одно желание. Всего одно. Ведь так хочется встретить того кто предназначен мне судьбой. Понимаешь?
Я ожидала, что он проигнорирует, уснёт. Он лежал с закрытыми глазами, бока ровно вздымались. Но как только последнее слово покинуло мои губы, его веки резко взлетели.
Это был не просто взгляд. Это был взгляд с сознанием. В этих янтарных глубинах мелькнуло что-то острое, живое и абсолютно незвериное: возмущение, каприз, даже сарказм. Он дёрнулся всем телом, попытался вывернуться из моих рук, слабо, но отчаянно зашипел, отталкивая здоровой лапой мою руку. Он явно не соглашался с моим договором.
— Ой-ой, — невольно вырвалось у меня, и я ослабила хватку, боясь повредить свежую повязку. — Вот как? Я тебя, можно сказать, спасла, лапу собрала, а ты от меня отворачиваешься? Вот тебе и благодарность.
Он отполз от меня к самому краю металлического стола, сел, подобрав под себя три здоровые лапы. Перевязанная конечность осторожно висела в воздухе. Его огромные, раскосые глаза, подёрнутые поволокой седативного, были теперь предельно ясны и сконцентрированы на мне. Они казались бездонными колодцами, в которых плескался не звериный, а какой-то очень древний, ироничный ум. И в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь гулом холодильного оборудования, прозвучал голос.