Не в ушах. Где-то глубже, прямо в сознании. Чистый, бархатный, мужской голос, с приятной, лёгкой хрипотцой, будто его давно не использовали. И насквозь пропитанный ядрёным сарказмом.
— Ничего себе «спасла». Ты меня, для протокола, сначала чуть не переехала. Ты права в ларьке с сувенирами покупала? По акции «сбил — полечил — отпустил»?
Я замерла на месте, будто меня окатили ледяной водой. Мой мозг, и без того перегруженный эмоциональными качелями этого дня, с треском отказался обрабатывать входные данные. Я сделала медленный, преувеличенно осторожный поворот на 360 градусов. Пустая операционная. Блестящие поверхности. Часы тикают на стене. Никого. Я одна. Нет. Мы двое. Я и песец. Песец, который… только что мысленно меня отчитал.
— Лешка… это ты? — выдохнула я шёпотом, и мой взгляд непроизвольно метнулся в пустой угол. Мысль о том, что дух бывшего парня вселился в раненого зверя, чтобы доделать начатое днём, показалась в этот момент дикой, но не невозможной. Логика трещала по швам.
Голос ответил мгновенно, и его источник был неоспорим — он исходил от той самой точки, где сидел, свернувшись, песец.
— Ты что, меня… СЛЫШИШЬ? — в нём прозвучало неподдельное, ошеломлённое любопытство.
Я снова, уже с нарастающей, липкой паникой, осмотрела комнату. Заглянула под стол. Проверила, не включён ли случайно компьютер с какой-нибудь дурацкой шуткой. Тишина. Только моё учащённое дыхание.
— Кто это сказал?! — мой голос прозвучал громко, резко и неестественно высоко, эхом отозвавшись в кафеле.
Со стола донёсся звук. Самый настоящий, человеческий, глубокий вздох. Вздох полного недоумения.
— Обалдеть… — произнёс тот же бархатный, теперь слегка озадаченный голос. — Ну, что ж… Привет, убийца. В костюме спасателя.
И тогда песец… двинулся. Он не сполз, а именно спрыгнул со стола, грациозно, как кошка, приземлившись на три лапы, и пошёл в мою сторону. Его движения были не хаотичными, не испуганными. Они были целеустремлёнными, любопытными, оценивающими. Пушистый хвост с чёрным кончиком медленно раскачивался из стороны в сторону, как маятник.
— А-а-а! — сорвался у меня крик, и я отпрыгнула назад, спиной ударившись о стеллаж с бутылями и коробками. Склянки звякнули. Логика в панике билась в клетке: животные не говорят! У тебя нервный срыв! Галлюцинации от переутомления и эмоционального шока!
— А-а-а! — передразнил меня тот же голос, и я поклялась бы, что уголки пасти песца дрогнули в подобии усмешки. — Ты чего орёшь, как раненый тюлень? У тебя же пациент. Соберись, доктор. Оглохнуть можно.
Я вжалась в стеллаж, чувствуя, как холод от кафеля через тонкие подошвы ботинок проникает в ноги, в позвоночник. Я не могла оторвать от него взгляда.
— Ты… ты говоришь? — выдавила я, и это прозвучало невероятно глупо.
— Да, — последовал простой, даже будничный ответ. Он уселся передо мной на пол, склонив голову набок, и его огромные глаза изучали меня с научным интересом. — Кажется, на данный момент это установленный факт. Поздравляю, ты не сошла с ума. Ну, почти.
Не знаю, какие предохранители в моей голове выдержали этот удар, но я не рухнула. Я стояла, наблюдая, как он, хромая на перевязанную лапу, делает ещё один осторожный шаг вперёд. Несмотря на травму и странность ситуации, в его движениях была потрясающая, дикая грация. Каждый мускул работал экономно и точно.
— Ладно, раз уж я более-менее в порядке, мне пора, — заявил он вдруг, и его хвост энергично взметнулся вверх. — Полежал, поболтал. А то знаю я вас, людей: начнёте совесть мучить, потом придётся тебя, искалеченную морально, обратно лечить, да ещё и желание твоё новогоднее исполнять. Хлопот не оберёшься, а у меня и своих дел…
Он развернулся с изяществом балерины, оттолкнулся тремя лапами от скользкого пола и направился к двери. Уверенно. Твёрдо. Как существо, которое точно знает, куда и зачем идёт.
Я не бросилась его останавливать. У меня просто подкосились ноги. Я медленно, как в замедленной съёмке, сползла по холодной стенке стеллажа на кафель. И тут всё, что было во мне зажато, скручено в тугой узел, — прорвало. Не рыдания, а какие-то беззвучные, судорожные спазмы, вырывающиеся из самой глубины. Слёзы текли горячими потоками по лицу, капали на халат. Я плакала о Лехином предательстве, о собственном одиночестве, о неподъёмной усталости, которая копилась месяцами. И теперь — о полном, окончательном крахе реальности. Галлюцинация? Но голос был таким реальным. Он звучал не в ушах, а где-то в самой сердцевине мысли. Розыгрыш? Но кто и как мог это провернуть? Я ревела так громко и безнадёжно, что заглушала собственное дыхание.