— Я… кажется, окончательно сошла с ума, — прошептала я, больше себе. — Можно врача? Или… или просто успокоительного. Сильного.
Оливер кивнул с неожиданной готовностью, как будто ждал именно этого.
— Можно, — просто сказал он.
Он повернулся к изящному резному серванту из тёмного дерева, открыл одну из створок. Оттуда он достал не бутылку с лекарством, а тяжелый хрустальный графин с тёмно-янтарной жидкостью внутри. Он налил порцию в такой же хрустальный бокал на короткой ножке и протянул мне.
— Выпейте. Помогает.
Я не думала. Просто взяла бокал, ощутив холод гладкого хрусталя, и залпом выпила. Огненная волна ударила в горло, разлилась по груди, согревая изнутри и заставляя глаза слезиться. Я подавилась, кашлянула.
— Что… что это? — выдохнула я, чувствуя, как жар расходится по телу, немного смазывая острые углы паники.
— Коньяк, — невозмутимо ответил Оливер, убирая графин. — Очень старый. Отлично успокаивает нервы. Гораздо лучше всех таблеток.
— Спасибо, — прохрипела я, всё ещё ощущая на языке вкус дуба, ванили и огня. Действительно, тремор в руках стал слабее.
Оливер снова повернулся к Бирту. Вся его снисходительность мгновенно испарилась.
— И всё же, Бирт. Где ты шлялся? Я категорически запрещал тебе бродить по случайным порталам.
Бирт съёжился. Его пушистые уши прижались к голове, хвост поджался. Он выглядел, как пойманный с поличным школьник.
— Я просто… пошёл за очень милой лисичкой. Рыженькой такой, с пушистым хвостом, — его голос звучал виновато и немного мечтательно. — Ну и… как-то незаметно вышел в её мир. Оно само, честно! Я помню про запрет! Я не специально!
— «Само», значит, — Оливер повторил с убийственной мягкостью. Он подошёл ближе, и Бирт инстинктивно отпрянул. — Ладно. Наказание ты знаешь. Или повторить условия?
Бирт энергично, почти истерично, затряс мордой.
— Не надо! Я всё помню! Я… я пошел?
Оливер молча кивнул, и это было страшнее любой угрозы. Бирт метнулся к двери, мелькнул бело-серым комочком в проёме и исчез. От него веяло таким облегчением, что оно ощущалось физически, как уходящая волна.
Внезапная тишина в комнате после его бегства показалась ещё громче. И в этой тишине до меня наконец дошла простая и ужасающая мысль.
— А я? — спросила я, и мой голос прозвучал слабо. — Что мне делать? Я хочу домой. Я должна быть дома, у меня… работа. Клиника.
Правда, где этот «дом» теперь? Я слышала в фэнтези про «порталы» и «другие миры», но это же всё вымысел! Фантазия для книг и фильмов.
Оливер вздохнул, снова приняв вид усталого менеджера, разгребающего проблемы нерадивого подчинённого.
— Вы попадёте домой ровно тогда, когда Бирт исполнит ваши желания. Таковы правила долга. Никто не может быть освобождён, пока обязательства не выполнены.
— Так пусть исполняет! Быстрее! — в моём голосе зазвучала нотка отчаяния.
— Он старается, — сухо парировал Оливер. — А пока будьте… гостьей. Комната, в которой вы проснулись, в вашем распоряжении. Можете перемещаться по этому этажу. Только, ради всего святого, не трогайте ничего в лабораториях и не пытайтесь открывать окна. И, пожалуйста, не наделайте тут глупостей.
Он говорил так, будто я была не взрослой женщиной-врачом, а непредсказуемым щенком, которого пустили в музей.
Я машинально поднесла к губам бокал, сделала ещё один глоток коньяка. Горячая волна снова придала какую-то опору. Я отступила к большому кожаному креслу у камина и опустилась в него, чувствуя, как мягкая старина кожи принимает моё тело.
И уставилась на Оливера. Пристально, изучающе, как изучала бы новый, неизвестный вид. При свете ламп (а это были именно лампы со странным, тёплым, неэлектрическим светом) я разглядела, что его глаза — не серые, как показалось сначала, а яркие, пронзительно-голубые. Цвета зимнего льда на рассвете. Под моим неотрывным взглядом он слегка заёрзал. Ему стало явно неловко. Он резко развернулся к своему рабочему столу, спиной ко мне, и с преувеличенной сосредоточенностью погрузился в записи в толстом фолианте. Затем взял несколько склянок и начал смешивать жидкости, старательно делая вид, что я — часть интерьера, не более живая и значимая, чем канделябр у стены.
А я сидела, сжимая в ладонях пустой бокал, и думала о двух желаниях, о говорящем песце-должнике и о том, как чертовски далеко я теперь от своей ветеринарной клиники и разбитого сердца. И эти ярко-голубые, избегающие меня глаза были сейчас единственной хоть сколько-то понятной точкой в этом абсолютно безумном новом мире.