…Как ни хотелось Алёне укрыть найденное сокровище своё от всего, что ни на есть, Настя вымолила дозволения играть с дворовыми ребятами. Потому велено быть во дворе Тележихе безотлучно; наблюдать забавы боярышни, чтоб, спаси Бог, порухи какой не было. И детей так зашугали, что боясь как ни то боярышню обидеть, и вовсе сторонились её. Да и она заробела по первости, сойдя с высокого крылечка. Дети были ей незнакомы, и не понимала ещё, – не ровня они ей, хотя и видела, – платья на них не так приглядны, как у неё.
Девчонку приметила в сторонке; во всём стареньком, как с чужого плеча; прятала покрасневшие руки в короткие рукава; улыбалась, глядя на чужие забавы, а сама не подходила. Настя сам к ней подошла:
– Отчего ты забавляться не идёшь?
– Недосуг мне, боярышня; работы много…
– А что ты работаешь?
– Да ты меня вовсе не помнишь? Весеница я… – девчонка, чуть постарше Насти, как обрадовалась забывчивости боярышни. Бывало, хозяйка маленькая и за косы её драла, а нынче вот ласково смотрит…
– Отчего руки красные? Да какие холодные! Разве потеряла варежки? Студёно-то как нынче! На вот, мои возьми, у меня ещё есть!
– Что ты, боярышня! Как же… Меня бранить станут…
– Да за что ж бранить-то? Скажу матушке, что подарила сама тебе…
Вот и появилась у Насти подружка, – Весеница, сирота безродная, коей не помыкал во дворе, не шпынял только ленивый… Дозволили ей забавляться с боярышней в тереме, тяжёлой работы поубавилось; больше не надо ей в стужу портно полоскать у проруби, тягать ушаты с водой. Коли Настя не кликала её к себе в светёлку, Весеница работала на поварне, в тепле. Старуха Дулебка уже опасалась цепляться к девчонке, синяки от щипков сошли с рук.
– … Отчего так злы Стёха с матерью своей Дулебкой? – спрашивала Настя у Жданы. Не доводилось ей прежде такой лютости видеть меж людей.
– Дулебка у хозяйки покойной служила в горнице, метила в своё время Стёху ко вдовому хозяину пристроить, аль надеялась: за одного из сыновей возьмёт. Где уж она такую надёжу взяла, а весь двор о том ведал. Да Стёха, как не злобится да губёшки не поджимает, с лица ладная. Видать, допекли хозяина крепко, что на поварне обе оказались… А я бы поопасалась – Ждана утишила и без того негромкую речь. – до стряпни их допускать; мало что для говяды (скот) ежево (корм)готовят, а глаз я с них не спускаю: не равно, зелья какого подпустят, с них станется, обе ж ведьмы…
Целый год до осени этой стояла в доме липкая недужная тишина. Не хотела Алёна никого видеть, и её видала одна Тележиха. Лишь старухе ведомо, как билась в пол перед иконами молодая хозяйка; сидела перед сундуками, перебирая каждую одёжку своей пропажи. Лишь у неё Алёна спрашивала: отчего муж не прогонит её со двора, – не могла дитя сберечь, не может и другого родить? На что годна такая?
И никому не сказала про то старуха, что за седьмицу до возвращения чудесного, растолкала её хозяйка перед утром, оторвала от недолгого сна старушечьего.
– …Тележиха, Матерь божья мне явилась; верь, говорит, Алёна, жди, вернётся дитя твоё! А я и жду, Тележиха, ни на миг ждать не перестаю; ведомо тебе, старая! Только теперь скоро уж… – побоялась Тележиха: вовсе ума лишилась, сердешная…
И тем вечером, как воротился Боровик от дальней ростовской родни, пока телепалась старая хозяина встретить, бежала уже к ней Алёна, растрёпанная, с безумными глазами:
– … Спаси её, старая, отыми у лихоманок!
…Насте новая жизнь в пору пришлась, как и платья прежней, неведомой ей боярышни, из коих она лишь немного выросла. Она и сама уж начала верить, что отродясь жила здесь, и матушку её Алёной звали… Алёна-Жалёна… А Беловодье сном ли было, недужным бредом ли?.. А братец? Сейчас лучше не думать о том… Боровика видала она редко, к общей трапезе выходила скромно, глаза опустив, как достойно отецкой дочери; получала благословление отца. Он строго спрашивал: "Поздорову ли нынче боярышня?" Тем общение их и ограничивалось. Из бесед с Тележихой Настя уже ведала, – допрежь так и было. Не ведала она лишь о том, что помышляет Боровик о ней, – видит ли дочь в ней родную, или только утешением жены любимой в доме держит…
…С возвращением боярышни терем ожил будто. Она поднималась едва не первой в доме, чуть услышав кряхтенье просыпающейся няньки. Напрасно увещевала её старая, боярыне жаловалась, но удержать девчонку не могла. Боровик же на всё отвечал: "Не княгиню ростим…"
Ей хотелось везде поспеть, помочь всем. С утра до ночи звенел по горницам голосок её, по лествицам скрипучим стучали её башмачки. Только в зимние долгие вечера утихала Настя за прялкой, слушала сказки бабкины да песни девичьи. А пряжа из-под пальчиков её тем часом струилась мягкая да пушистая; самые дошлые пряхи тому дивились… Алёна Микулишна раз узор оставила недотканный в горнице, – другие заботы отвлекли; воротилась, а по холстине цветы да травы пошли, о каких она и не думала, какие лишь в снах чистых являются; а по цветам роса жемчугом, – тронь, – стряхнёшь! У Алёны и сомнений нет, – чья работа… Лишь радость: "Вымышленица моя, дочка!"