…К вечеру вышли на чистую светлую еланку среди берёз…
– Вот здесь и станем зимовать, жена моя, да по обычаям старым жить…
Из котомки достал Семён свёрток. Повесил на шею суженой заветное ожерелье, алым огнём сверкнули камешки…
– Сёмушка, глянь-ко… – Весеница вцепилась в его руку: со всех сторон на поляну выходили, окружая их, люди в простых белых одеждах; старики, девушки…
Вперёд вышла женщина со знакомым Семёну лицом:
– Терешок, дитя моё! Ты нашёл нас!..
…Снилось Насте – матушка Жалёна склонилась к ней ласково; снился голос Улиты; Алёна манила к себе… И всех их чёрная туча накрыла… Во сне поняла: никого их уж нет, и горько заплакала…
…Проснулась в слезах, долго не могла понять, – где она, и отчего так тягостно на сердце…
Свет пробивался сквозь цветные камушки оконца, ещё светлее в горенке от стен, обитых липовыми досками, от них и свежесть лесная… Средь светлицы столик круглый, на нём чаша, полная ягод неведомых, рядом гребень серебряный с каменьями самоцветными, и её, простенький, костяной. Она серебряный взяла, подивиться хоть. Косу хотела причесать, да каменья острые цеплялись, путали волосы. Анастасия вздохнула, взяла свой гребень…
По яркому пушистому ковру, укрывавшему пол, подошла к оконцу, отворила его, вдохнула рассветную прохладу, запах свежего дерева, услышала стук топоров, голоса; берег реки, видный из оконца, знакомым показался. Что за диво, то ж Молосна! И не приснился ей голос Улиты, – говорок торопливый слышался со двора. Не сон ли продолжается?
И шаги к двери… Для Улитушки тяжеловаты… Белкой метнулась к ложу, прикрыла голые руки… Да ведь чуяла душа, кто похитчик её… Вот он и вошёл, у дверей встал несмело, ровно гость незваный-непрошеный…
– Дозволишь ли войти к тебе, душа моя?
– Разве ты гость, что дозволения у полонянки просишь?
– Не полонянка ты у меня, а коль будет на то воля твоя, – суженой назову…
– Иль нынче так ведётся: суженых впотай да по ночам в дом привозят?
– В прежние времена так водилось… Прости, душа моя… – Ставр подошёл, сел рядом на узорчатый полавень, укрывавший её ложе. – Прости, не мог иначе; Боровик не отдал бы тебя добром, а мне без тебя свет не мил… А коль не люб я тебе, страшен, – скажи лишь: свезу домой, к родным, да на битву пойду, сложу голову…
– Родные… Где они теперь, что с ними? Как теперь на глаза покажусь им?..
– …Единый раз видел тебя: как на век присушила…
– Уж не ведаю, кто кого присушил… – радостью сверкнули чёрные глаза; он схватил руку Насти, хотел обнять, но скрипнула дверь; Улита вошла в светёлку.
– Ой, срам-то, боярин! Девушка не одета, не убрана! И не жена она тебе венчаная, чтоб с утехами лезть; женишься, – намилуешься… Поди-ко, боярышне обрядиться надо!
…Прижавшись к груди постаревшей Улиты, Анастасия уже не могла сдержать слёз. Скинула убрус Улита, – а голова-то бела вся…
– …Ништо, нам стареть, вам цвести. Ты поплачь, поплачь, головушка бедовая, да жизнь свою обскажи, и я свою поведаю…
…Анастасия всё плакала, слушая Улиту…
Через несколько дней после набега восоров объявился на погорелье Ставр Годиныч со дружиной, освободил полоняников, схоронил убитых. Татей, восоров этих, кого в холопы отдал, кого почестнее, – на землю посадил… Охочих людей собрали где ни есть, семейных да бобылей, крепостцу на берегу поставили… Ставр здесь и не жил, – всё в разъездах. Приедет, глянет, – всё ладно ль, и опять исчез…
– …Нынче по весне явился, велел терем рубить не хуже княжьего; меня на хозяйство поставил… Гляжу: ковры стелют персиянские, в оконницы каменья цветные лепят… Спрашиваю: жёнку привезёшь, аль утеху? Глазом сверкнул, – молчи, баба, знай своё! Приспешник его, при нём всё крутится, страшной, чёрный, прозвищем Карбыш; третьего дня, слышу: спосылает его Ставр куда-то. Ночью шум во дворе; разбудил сам меня, – поди, мол, наверх, не надо ль чего, по твоему разумению. Я и пошла; светец-то запалила, да и ахнула! Где ж думаю, сыскал он тебя?.. А Карбыша ты не бойся, он зла не сделает… Дай-ко одену тебя да причешу… Вот как привелось в отчину-то вернуться… А что ж ягодки не спробовала? Сладки они; виноградиной прозываются… По темну сведу тебя в другой двор, чтоб всё ладно было, чтоб жених в свой терем ввёл тебя…
…Поселили её у вдовой леноватой бабёнки Лепёшихи. Пристроить в семью попорядливей сродницу-сироту Улите не удалось, – где парни взрослые, где свои девицы на выданье. У Лепёшихи же девчонка мала ещё, лишние руки не в помеху…