Не одной лишь Варваре пригожий Лазарь надобен стал; подрастали и другие «невесты». Соседка его, Любашка, из большого горластого семейства, не удалась ни разумом, ни статью. Поди, мать надоумила, – завлечь Лазарку в женихи, отбить у Варвары, с которой ходила в подружках. Пытаясь, и не умея ничего перенять от Варварушки, она таращила на парня глупые коровьи глаза, добиваясь лишь недоуменья, а то и откровенной насмешки. И подруги не остались в стороне, глумились, как могли, над бедной Любашкой. Та отбрёхивалась, насколько позволял скудный разумишко, поднаторев в домашних сварах. Не хватало слов, – в ход шли кулачки…
В тот же вечер, после Дарёнки, чуть Варвара, испив квасу, умчалась опять в улицу, явились опять гости незваные. Малёха, мать Любашки, притащила с собой дочь, растрёпанную, с поцарапанным лицом, зарёванную. Из уха на алую бархатную епанечку капала кровь.
– Это чего ж такое деется в селе-то нашем? – блажила Малёха ещё от ворот. – Это где ж то видано: красу девичью порочить, в светлый-то праздник? Это почто ж ей всё дозволено-то? – Она ещё что-то вопила, но уже тише, истощив запас проклятий. Анастасия, меж тем, усадила Любашку на скамью, принесла чистого холста и отваров; промыла с приговорами царапины.
– Ты чего ей там наговариваешь? Сурочить ли девку хочешь? Я к посаднику пойду; есть у нас волости в селе, не все у тебя под пятой омороченые ходят. Я до князя дойду!
– Утишись, Малёха! Будет твоя девка как новая; и виру я заплачу, и дочерь накажу, как тому следует…
Прибрав косу Любашке, Анастасия выставила их за ворота; в улице они перебрёхивались уже меж собой.
– …Ванюша, поди, покличь сестрицу, скажи, матерь кличет, да потурь, чтоб не мешкала…
…Та пришла недовольная; от подружек стыдно, – как малую мамка домой зовёт; а ввечеру самое гулянье девичье…
В те поры воротился с поля Авдей; крепко досталось девушке на орехи, успевай расщёлкивать…
– …Стыдно ль тебе, сестрица-красавица? Задрать бы подол да выпороть! – Варвара поморщилась на братнино резкое слово. – Второе лето по гуляньям носится, хвост трубой. В доме рук ни к чему не приложит, челядинки ей приданое готовят от зари до зари, – она того приданого в глаза не видала, не до того ей. Кому то приданое? Добрых парней разогнала, один Лазарь и остался, на все прихоти готов, хоть в Молосну головой…
– Суженого, дочи, по сердцу выбирают, а коль замест сердца камень чёрный, – как выберешь?
– Да чем вам Лазарко-то неугоден?
– Да ровно телок бессмысленный, куда ведут, туда и идёт. Бабёнок, балованный, не хозяин в доме, топорика в руках не держал…
– На что ему? Челядь на то есть…
– Ладно станете вместе хозяйствовать… Как урок челяди дашь, коль сама толку не ведаешь?
– И пусть! Я тут, видно, заобихожая (лишняя) у вас! За встречного первого отдайте, только с рук сбыть! Все шишки на меня, а вы своего любимчика поспрошайте, где он бегает-пропадает! – Варвара хлопнула дверью, убежала в светёлку…
– До Рождества бы окрутить её…– вздохнул Авдей…
Затихла Варвара, со двора ни ногой, за ворота лишь с матерью или с невестками; с утра до заката в хлопотах, за прялкой, за тканиной…
Изредка, услышав стук копыт за воротами, отрывалась от работы, будто хотела в окно глянуть, тайком стряхивала беглую слезинку, чтоб не приметил никто.
Осенние свадьбы играли уж по Беловодью; на десятый день по Зажинкам, чуть смерклось, – во дворе шум, скрип телег, ржание коней, голоса весёлые. Варвара всем нутром напряглась, как дышать в тягость стало, только слушала сердце, бешено бьющееся…
Пока Ненилка поднималась, шла к окошку, переваливаясь тяжёлым пузом, прыткий Ванюшка юркнул во двор; воротился, опередив гостей; торжественно-растерянно объявил: «сваты… от Лазарки…»
Варвара вспыхнула всем лицом, прикрылась ладошкой, торопливо скомкала куделю, бросила под лавку; метнулась в светёлку. На пороге обернулась, сияя глазами, оглядела всех: вот, мол, дождались?
…Перед сном Анастасия как всегда обходила внуков, зашла к сыну поцеловать и помолиться на ночь с ним. Обычай этот завёл Ванюша; как-то попросил её:
–…Со мной вместе помолись, матушка. Мне кажется, с тобой меня Боженька лучше понимает… – Заученные слова молитвы в детских устах звучали так искренне и чисто; Анастасия боле слушала его, чем молилась сама… Она по-прежнему считала – просить у икон ей нечего… Слова её молитв ужаснули б попа Игнатия, иссохшего, как весенняя морковка. А она хотела лишь, чтобы Тот, Кому Молятся, не вмешивался в заботы её семьи, и позволил ей самой справляться со всем…