…Не имея рядом отца родного, в Серафиме Иван нашёл отца духовного; почитая в нём великого мастера-ликописца, впитывал каждое слово из поучительных бесед с ним…
Но и Серафиму не сознался бы он, что создал для себя в душе свою Троицу: Бог, мать и Найка. Сознавая греховность такого равнения, мучился и от того, что ни мать, ни Найка до конца понять его не умеют; любят, радуются за него, но Найку страшат лики святых, а мать просто не любит ходить в церковь…
…Анастасия не говорила сыну, отчего предпочитает старой, тесной церквушке такую же тесную, почти заброшенную, Леонтьеву часовню на окраине, куда лишь путники заглядывают. Иной раз просила Ивана проводить её туда, а он не любил эту странную часовню. Молва шла, – освящена она кровью; да и мать там больше плакала, чем молилась. И слёзы те были не о распятом Спасителе, а о чём-то мирском…
Страшась открыть какую-то тайну, Иван не спрашивал, о чём она плачет; от того и болела душа, что, как ни близки они были, оставалось меж ними всегда что-то недосказанное…
…Перед Троицей церковь почти закончили; к Духову дню для вознесения креста и освящения ждали из Киева митрополита Илариона.
…Иван и Найка нынче вовсе редко видались; с тёплыми днями прибавилось у неё забот и в поле, и в огороде. Для встреч коротких оставались им лишь столь же короткие ночи…
…Осыпалась по берегам черёмуха, вечерами дыханье лесных трав несло с собой вовсе не святые мысли; юность стучала в сердце, крепче медовухи пьянила. От лунного света распускались ночами белые ведьмины цветы; от зари утренней вспыхивали огоньки купальниц… Никогда ещё не была такой горячей маленькая ладошка Найки, никогда так не обжигали её глаза. Говорить ни о чём не хотелось, только брести босыми ногами по вечерней темнеющей траве, и хотелось отчего-то запомнить всё: влажность этой травы, затихающий птичий звон, словно было это в последний раз…
…Из сияния цветов сплела Найка два венка. По росяным травам дошли они до тихой заводи; солнце едва пало, а на восходе уже вспыхивали зарницы… Не хотел Зорич оставить их во тьме…
– …Вода обвенчает нас, Ванюша; Лада нынче с нами…
– …Грех это, Найка…
– …Грех покинуть меня одну… Уйдёшь скоро, а у меня опричь тебя никого уж не будет… Ты только крепче обними меня, чтобы Водяник не унёс…
…На восходе положила Найка венки на воду, – течение повлекло их к середине реки; здесь сплелись они листьями и исчезли в бучине…
К рассвету Духова дня в Беловодье прибыл владыка Иларион, – подслеповатый, высохший, как старое дерево. Церковь уже вымели, иконы расставили; свечи и жирники должны были вспыхнуть тотчас при освящении; крест уже стоял у дверей…
При вопросе владыки: кому крест воздевать, – Порфирий без сомнений указал на Ивана: отрок безгрешен душой, и телом крепок – кому ж ещё?
Иван вспомнил Найку: как же я?.. Порфирий понял его опаску по-своему:
– Ништо, молодец, Бог поможет; ужище крепко. Возденешь лествицу на кровлю второго жилья, крест затянешь, да передохни. – Порфирий окликнул древоделей – Лествицу-то из сырого дерева ладили, не пересохла ли?
– Ладом всё, Тишка на том божился!
…Тишке, сбивавшему ввечеру лествицу, не хватило сырых плашек на две крайние перекладки; пристроил, что нашлось. Докончание сего немудрого дела обмыл крепкой медовухой, отметив заодно заутрешний и все будущие праздники…
Ещё вчера помнил, – надо б кому сказать, коей стороной лествицу в гору ставить; а ныне и головы похмельной не поднять, не то о лествицах помышлять…
…Иван легко взлетел на второе жильё с ужищем в руках, не заметив скрипа верхних перекладок; почти без усилий втянул крест, прислонил к стене восьмериковой клети. Оглядел руки, – не стёрлась ли заморская драгоценная позолота? Снизу помогли втащить лествицу.
– …Крепче ставь, – подсказывал Серафим, – да не спеши зря, успеешь…
Лествицу приставил к углу покатой шатровой крыши; поднимался уже спокойнее. На самой верхотурине, на высоте в четыре жилья, огляделся, вздохнул свободно. Над головой кружили птицы, внизу, как на ладони, – всё Беловодье…
Односельцы толпой окружили церковь; он увидел мать, братьев, сестру с семейством; задрав бороды, следили за ним друзья-ликописцы… С Сиротской окраины спешила к церкви Найка; Ивану даже показалось, – разглядел он венец её берестяной, им же расписанный…
Крест уж не казался столь же лёгким, но в пазы вошёл как в масло; как общий вздох донёсся к нему с площади. Иван опять огляделся: сколь мир божий необъятен! Так и полетел бы по свету птицей!