…Грамотка писана была на Сочельник; от того сроку ждать бы ее на Красную горку. Отписался Онисим, сродный брат Варваре: сторговали им в посаде терем, да с землицей. Много ль в бересте скажешь – одно ясно – укладываться да ехать…
…Выезжали на Трифона(19 апреля), по блеклой зябкой рани; скоро отъехать, как ладилось, не вышло. Варвара сама колготилась без меры и толку, для всех и для себя непривычно растерянная и суетливая; всё что-то хотела братьям сказать напослед, не забыть чего… Сирота Уляша, взятая в услужение, а боле Машеньке нянькой-подружкой, ловила каждый взгляд и движение хозяйки…
Лазарь, укладывая обоз, проявил нежданную прыть, будто вновь себя хозяином почувствовал; обходил с Давыдкой возы, подтыкал холстины; допрежь бы так-то, и съезжать не пришлось бы…
Последыши притихли, Макарка с Машенькой стояли, сцепившись ладошками, светлые и схожие, как одуванчики… Подходили соседи, стояли молча, глядели скорбно, крестили на дальний путь… Братья, Авдей и Гаврила, до последнего не верили, что станет такое, сорвётся сестра от гнезда родного. На чужедальнюю сторону провожание – ровно как на тот свет, на век разлука; какие оттуда вести? Что там за стольный Киев? Слыхом слыхано, видом не видано… Отговорить и не мысли; не того сестра норову, чтоб назад поворотить.
От Лазаря отводили глаза; скрипнули колеса, Гаврила подошёл к нему:
– Ты уж там сестру не срами; живи мужем честным, не ветошкой; станется – чужая сторона прибавит ума…
–…Макарку стерегите, не обижайте… – Варвара спешила договорить важное, – братенич он нам; на ум наставляйте. Подрастёт, пусть имением нашим управляет, он хваткий; станется, воротятся детки к отчине…
…Долгие проводы – лишние слёзы; гружённые скарбом возы запоскрипывали тяжко; по выбитой, едва просохшей колее двинулись не скоро. Макарка вырвался из-под руки Авдея, пошёл рядом, держал руку Машеньки. По-над берегом кони двинулись резвее; на росстани он отстал, долго смотрел в след…
…А как мост переехали, оборотилась Варвара на берег оставленный, на блеснувшую меж деревьев, в дымке первой зелени, маковку церкви, словно бы и терем свой различила… Вот сей миг и поняла, – во век уж не видать боле ничего этого.
Ох, как обмерла душой, – чего ж это она створила такое, деток от отчины оторвала! Да не повернуть ли коней вспять? Ей бы, как малой девчонке, свернуться клубочком, глаза ладошкой прикрыть; матушка подойдёт, по голове погладит, приголубит. Вернись, родимая, к дочке своей горемычной, отгони все страхи дневные и ночные, пожури, что могилку отцову оставила! Страшно ехать в края неведомые, к людям неласковым; страшно и страх свой показать, – вся орава на неё смотрит, её слова ждёт… Никто не пожалеет бабу неразумную, не снимет с плеч ношу тяжкую, не у кого просить совета-помощи…
…Может, есть и её в том вина, – ведь был в ратном деле Лазарь не последним воином; дома же слова поперёк боялся молвить, – так уж заведено от веку в его семье, – за хозяйкой первое и последнее слово. Варваре такой уклад по душе пришёлся, – вот и тешила норов как хотела, а что посеяно, то и взошло…
Не поворотить уж назад, не о чем и жалеть, – уж полгода соседи двор их стороной обходят; нет и для детей будущего – ни друзей, ни невест, ни женихов…
День к закату; что за зажитье там? Вот и отведём здесь ночь…
Варвара, хотя припасла в дорогу добра–снеди всякой, но и в уме не держала, сколь долог и труден ляжет путь до Киева. И уж после недели обозной жизни ей казалось – трястись им на возах до скончания века, пока земля не оборвётся под ними. Может и впрямь, нет никакого Киева, лишь морок один…
Не пуховым ковром стелилась им дорога, – кидалась под ноги ухабами, обрывалась у рек и речушек, терялась в полях и лесах; взбегала на холмы, а на тех холмах – редкие деревушки, а за ними опять леса и поля, не одну сотню вёрст минуешь до другой околицы…
Не запоминала Варвара ни имён городищ, мимо коих ехали, ни сёл, у чьих околиц ночевали; а весна, меж тем, так яро и настойчиво шла им навстречу, осыпала опушки первоцветами, звенела птичьими голосами, старалась заглянуть и согреть каждую затень. Но не грела пёстрая весень сердце Варвары, и чем дале от Беловодья, тем тяжче лежал камень на душе. И не сказать; что более примучивало её, – неясное будущее, вынужденное безделье ли, разлука ли с отчиной… Ведь вот, любила она цветы в девушках, с подружками венки плели, в Купальную ночь по воде пускали, судьбу гадали; вот и нагадала себе долюшку… Одно утешает: Машеньке ровно невдомёк забота материнская, и горюшка нет ей; и слава Богу; ведь для неё всё это, а горестей на её век достанет, куда от них деться.