Да с парнишками тоже в Киеве том хватишь лиха; Давыдко-то, большун, по первости будто заупирался: не поеду, мол, с вами, а скоро и согласился. И отчего бы так? Варвара случаем и подслушала: погодки, Калистрат с Захаркой, меж собой беседили, – оказывается, Давыдко метит не инако, чем в княжью дружину! Вот оно как! А к тому ж и младшего, Евдошку, подбивает; тот уж брату в рот глядит. И кто б такое соображение Давыдке подкинул? Не иначе, Пётрушка, братенич ненаглядный… Давыдке самому бы до такого не дойти, хоть косая сажень в плечах, а думы у него тугие… Ну то ещё впереди, дай лишь до Киева добраться, будет вам дружина княжья!
Да что Бога гневить, – ладные у неё сыночки, на подбор, один другого краше; таких, впрямь, и князю не стыдно показать… Они и в работах не прилавни (лодыри) : по пути лыка надерут, наплетут лапотков; селянам, кои на ночлег брали, помогут; в такую-то пору крепкие руки ни в чём не лишние.
А ночами, как уж уторкаются все, у ней с одного бока Уляша сопит, с другого Машенька теребит вопросами, уснуть не даёт:
– Матушка, а ты тятеньку жалеешь?
–…Как не жалеть, он мне супруг венчанный…
– А ты не серчаешь боле на него?
На то не вдруг ответила, как в себе ответ искала:
–…Не серчаю, доча; чего ж серчать? – дальше тишина, будто кончились вопросы; может, уснула?
– А тот человек… помнишь ли?.. Он где?
– Бог его знает… Может женился, успокоился; а может, уж голову где сложил…
– А мне его чего-то жалко… Захарко сказывал, у него невесту сгубили… Кто ж? Не тятенька ли?
– Нет, не он, дружки его, каплюги ненасытные…–
– Чего ж хотел он от нас? – Варвара опять медлила отвечать; говорить ли чаду неразумному?
– Он тебя в жёны хочет взять; только ты не бойся того, мы тебя только князю отдадим, ты ж красавица у нас…
– Я и не боюсь…– Маша уже в полудреме бормотала.– Ты Евдоше скажи, пусть Уляшу за косичку не дёргает, ей от того досада, она уж плакала…
– Скажу… заусни уж, заступница моя…
Как ни тяжка грузель на сердце, а обычаи ежедённые, домашние, не забывались; Варвара представляла себе, чем сейчас занимаются братья и снохи: вот посеяно слетье (овощи) всякое, вот бабёнки с холстом обетным в поле идут, весне кланяются; вот родителей вышли окликать. И она в положенный день на чужом покуте (кладбище) отвыла-отпричитала по своим.
Спрашивала Машенька:
– Здесь ли могилка дедушкина?
– Нет, дочи, могилка чужая, а земля-мати для всех едина…
…Вот старухи за околицу пошли, нечистую силу проклинать; нынче лук посеяли, завтра бодёнушек в поле погонят…
…И то ль весна брала своё, то ль душа уж тосковать устала, но что-то подеялось с Варварой, неприметно в какие часы, словно гора с плеч осыпалась. Хмель весенний пьянил и её, и глаза как от тумана очищались; прежде и глядела она, а не видела ничего; долгий путь уж не пугал, скорее дивил: сколь велика земля их! И всюду люди одинакие: землю пашут, потом поливают, ставят домы и церкви, и речь их понятна… Припоминала теперь Варвара, как Улитушка про своих родителей сказывала, – ехали они из того Киева в места дикие, необжитые… А им-то уж чего… Мир не без добрых людей, кров над головой будет, есть чем за житьё расплатиться, в закупы не идти им…
Так-то вдруг приметила, что Лазарь давно взял на себя все заботы дорожные: решал, где ночь ночевать, когда в путь подниматься, ей оставалось накормить да обиходить путников, – и то в дороге дело нелегкое…
…И всё-то ему ведомо: всех речушек прозванья, да где какое городище встретится на пути, ровно век по тем дорогам колесил. Это он с Машенькой на возу сидит, всё ей объясняет, ино Уляша с Евдошкой приткнутся, им тоже любопытно. Варвара прислушается поневоле, – ей и досадно, отчего не с ней Лазарь говорит, и ругает про себя моломоном.
И куда делась вечная его робость покорная в глазах? Хотелось ей как-то, глядя на его рачительные хлопоты, уязвить, сказать: «Не поздновато ли, муженек, за ум взялся?» Наткнулась на непривычно строгий взгляд, осеклась, прикусила язык надолго.
А ведь они за всё дорожье долгое и десятком слов не перекинулись… И как сталося-обернулось против прежнего: нынче не Лазарь, а она, жена его законная, ждёт от него взгляда ласкового, да словечка приветного. А она ж ещё не стара, ей вот даже с девчонками охота по полянам побегать, поаукаться; распустить косу чёрную, сплести венок; хочется, чтоб Лазарь заметил ее молодость. Она уж и разухабилась, повойник скинула, плат по девичьи, покрыткой, набросила.
А Лазарю как и дела нет: то лошадей с парнишками обряжает, то телегу примется чинить. На Варвару лишь коротко глянет, и то, как с усмешкой. Она покрутится подле, будто справа какая у ней, да только вздохнёт: «Ну его, лешего, своих забот полно!»