Ещё зябкими ночами кутались в кафтаньё, а днями уже парило от росной молодой зелени. Дорога примелькалась, ничем не тешила взгляда; малые притомились теребить Лазаря вопросами, скоро ль Киев, да чего там есть? Евдошка оставил цепляться к Уляше. Мерное покачивание возов со скрипом колёс погружало в дремоту…
Варваре, то ль от зноя (последней в обозе нынче ехала), чудиться стало, ровно за ними следом кто пробирается, за обочиной, за густой еловой зеленью кроется.
Потщится разглядеть, – как и нет никого; а то вершинка дрогнет, птица порхнёт. Сказать ли о том Лазарю? Да ведь засмеёт, – от жары баба облажела…
Стали с дороги на ночёвку сворачивать; по правую руку, – Варвара пригляделась, – ровно тень мелькнула, качнулась ель; зверь ли большой, человек ли?
Одолела-таки робость, подошла к мужу; он смеяться не стал, глянул ласково:
– Не тревожь себя, Варварушка, то тебе от зною, похоже, мнится… Истомилась ты; вот, ужо, сыщем поляну с озерком; отдохнём дня два; да и кому за нами идти? Почто таиться? По обочинам-то, по ельникам, нынче сыро, как раз увязнешь… Да погляжу все одно…
Той ночью Лазарь спать не лёг со всеми, остался у костра; Давыдке сказал же: «…со полуночи взбужу, меня в карауле заменишь…»
…Во сне Машенька отодвинулась от матери, озябла и проснулась. На всходе небо чуть побелело; подняла голову, – у костра сидел чужой человек.
Обернулся на Машину возню, вспыхнувшее пламя осветило тёмную бороду и шрам на щеке:
–…Огонь-от потух вовсе… – рядом, на возу, раскинув руки, похрапывал Давыдка. – А ты спи, чадо, чего уж…
Машенька приткнулась в тёплую подмышку матери и опять уснула спокойно…
Давыдка проснулся, едва заговорило солнце, протёр глаза; рядом ещё спали все, звенела ранняя птаха; сел к костру, пошевелил угли, ровно с полуночи не сходил с места. Отец поднялся следом:
– Как оно караулилось, сын? Не тревожила ль какая зляна? – смотрел на Давыдку пристально.
– Всё, тять, ладно было, тихо… – а глаза всё ж отвел.
– Ну, добро; побужай остальных, пора ехать, а я пройдусь тут…
…Уже ехать собираясь, Лазарь подошёл к жене:
– Был тут кто–то чужой, ушёл перед светом, – роса с травы обита, а лапотня не Давыдкина, поболе его… А обочь дороги – копыта лошадиные…
– Да кто ж это, господи? Бережёт нас, аль дурное задумал?
– Ну, хотел бы набедчить, сделал бы… Что ж, придёт пора, и о том сведаем…
И в какую это пустынь занесло их нынче! Бывало, дня не пройдёт, чтоб не встретить конного иль пешего, а тут уж неделю едут, и никого. А зной томит, и ни речушки, ни лужицы, только ёлки стеной вдоль дороги двухсаженные, и где им край – неведомо…
Но, видно, Бог услышал их молитвы, не стал боле томить сухменью; хвойник поредел, на закате меж сосен блеснула им в глаза серебристая полоска. Евдошка, не ожидая остановки, сиганул с воза, понёсся к воде:
– Тятька, озерко тутока!
–…Ну вот, здесь день-два и останемся, лошадкам роздых дадим. Захарка, у меня на возу сыщи–ко бредешок, да поставьте с Калишкой на ночь.
Захар, метивший после вечери отдохнуть ладком, и до утра, поднялся с трудом, потягиваясь. Калистрат тоже почёсывался, как не расслышал отца, пока тот не прикрикнул:
– Мне визжоху (прут) не сорвать ли? А ну, шать оба! Поутру, небось, брюхать все спросите!..
Варвара велела девчонкам собрать золу с кострища, да чтоб без хлуды; другим днём тоже соскребали и утром, и с обеда. Золу она залила варом; ближе к вечеру достала всем из коробов чистые одежонки, загнала детвору в тёплую воду; шоркала худые спины травяным мочалом с золой, тёрла волосы. Малые тихо повизгивали, старшие терпели молча.
Чистых обрядила в свежие рубашонки, да велела спать покладаться, не носиться боле, не пескаться. Стирку–мозолиху Варвара оставила на утро; выполоскала на себя остатки зольника, отмылась; не спешила выходить из теплой, ласкающей тело воды…
…Плечам стало зябко, то ли от вечерней тени, то ль от долгого взгляда с берега. Она ещё робела выходить из воды, а не ночевать же в озере… «…Муж он мне всё ж… И не сама ль того хотела?..» И соромиться ей нечем – после пяти ребятишек телом не расползлась квашнёй, как иные бабёнки…
–…И чего уставился? Ай не хороша уж стала? – Она пыталась ещё строгостью прикрыть дрожь в голосе… – Вроде я не хужее прочих…
–…Нет… не хужее…
– Да ты где прочих-то видал?! – этим она лишь ненадолго смутила Лазаря, – Холстину-то подай утереться, вишь, зазябла я… И чего на рубаху уселся? Дети спят ли? Уложил их, что ль?
– Спят они давно… Ты погоди рубаху-то… Я тебя так согрею…