Вести Васильковские привезла Анфиса; она с Давыдкой ездила к дальней своей родне в ту сторону…
– Ой, не ладно там, матушка!.. – зашептала жарко в ухо…
– Что?.. Лазарь?!
– Не то! Робятки загуляли больно, женихаются вовсю. Бабы там челядинки бойкущи, бесовки, одна к одной; а того хуже – боярышни воротынские туда наезжают, у их и вовсе стыда нет, глазами так и стригут; сами на парней вешаются, игрища всякие затевают непотребные; беды б не было… Боярин там редко бывает, при нём тише воды, мищечками сидят…
– Чего ж Давыдко молчит? Лазарь там куда смотрит?
– Давыдко строжился с ними; батюшка Захарку вожжами отходил; а тебе сказать не велят: мол, перебесятся, в возраст войдут…
– Пока они в возраст войдут, какая-нибудь щелкуха забрюхатеть успеет – тогда чего? Воротислав за хлебника дочь не отдаст… Лазаря с места погонят…
И как в воду глянула: приехал боярин в неурочный час, – видать, сыскались доводчики, – а там веселье в разгаре; забрал обеих, увёз в Киев; хорошо тогда Лазаревых парней не случилось в Василькове. Слышно, вскорости замуж их выдали; в вотчине той больше не появлялись.
А Захарку, видно, крепко зазноба чернявая присушила. С той поры как потемнел с лица; отцу сказал: в Васильков не поеду боле, хоть убей: Евдокимку бери, подрос… Дома за всякое дело хватается, жилы рвёт, продыху не зная…
Сколько тогда Варвара слёз пролила; и Бога молила, и Путяту проклинала с хлебным его местом.
Исход нашли невдолге, простой и извечный: – окрутить парня, возрастом доспел; чего уж лучше – своя жёнка рядом, про чужую девку забудет… Так вошла в дом бессловесной тенью Мавра, дочь зажиточного костореза…
С четвертачком, Евдокимкой, до поры заботушки не было; обличьем он в бабку Анастасию вышел, волосом медвян, строг и основателен нравом, до всего своим разумом доходит, буквицы скоро заучил, отец лишь раз показал.
И куда завели его разум и основательность?
Стала Варвара примечать: молится сын всё чаще и усердней. Было, зашла она с Евдокимкой в церковь по вечеру; день будний, храм пустой. Пока свечки во здравие близких ставила, пока молилась на Спасителя, глядь, сына рядом нет…
Седенький дьячок водил Евдокимку от иконы к иконе, что-то объяснял ему…
Дома Варвара спросила сына, о чем с дьяком беседовал. Тот как нехотя отвечал, – так, о разном… Потом, будто решившись, продолжил:
– Вы, матушка с тятенькой, неправедно живёте: молитесь мало да не усердно; посты не ладно блюдёте, оттого Бог заботами наказывает… – пока Варвара онемев, подыскивала слова, Евдоким продолжал:
– Я, матушка, в храме служить буду; в монастырь пойду, там учёные монаси книги да иконы пишут; учиться у них стану; дьякон сказал – я разумом светел и пытлив, такие Богу угодны… – у Варвары ухват из рук выпал… Обидные слова о своей неправедности она забыла, сейчас перед глазами её был лишь златокудрый отрок, летящий над церковью!
– Нет, сынок, нет! Не ходи в монастырь! Мы люди мирские, у нас своя жизнь; ты нас молиться научи верно, да посты блюсти, только дома живи. Женишься, деточек заведёшь; с жёнкой, с детками в церкву ходить станете; добрая семья тоже Богу угодна…
…Не нашла Варвара нужных слов, не смогла остановить сына. Он живёт в монастыре; изредка приходит навестить родных; он жив, но мысли его далеко от отчего дома, он смотрит на них как на погибших грешников. А Варвара ищет ответ в скорбных глазах Спасителя, сознавая греховность своих мыслей: «Ты забрал у меня брата, я отдала тебе сына; ты взял себе его душу, оставь мне его жизнь…»
…Является Евдокимка по великим праздникам, погостит чуть и вновь исчезнет; а вот где сейчас Машенька, в каких облаках витает, Бог весть… И как вот рядом сидит за станиной, рукой подать, а о чем думы её, – неведомо… Спросишь: «О чем задумалась, душа моя?– «Так, матушка, ни о чем…»
Глянешь, – в чём и душа держится: лёгкая, стрункая, светлая, ровно ангел; сейчас ветром унесёт, а крепости в ней на троих хватит… Замуж отдать бы, в женихах нужды нет, так ведь всем отказ; да отец заступается: «успеет, молода ещё, пусть погуляет…» Да кабы гуляла, а то за порог ни шагу, ни на игрища, ни в хороводы; разве с Уляшей да Верушей-соседкой в улку выйдет, к реке спустится… Давеча забегала Верушка, звала на первые засидки, – нет, не хочется, другим разом…
И обличьем вовсе ровно другой матери дочь; по малолетству ещё ластилась к ней, а подросла, – и вовсе отцова стала…
Сроду Лазарева заступница была; да стола едва доросла, а уж: матушка, не тронь тятеньку!