Возвращаясь домой, Макар терялся в раздумьях: чего теперь ему ждать? Одно ясно, – потеряет он скоро дочь приёмную; не удержать ему Анюту у Заячьего ручья… А коль удержит, – ладно ль для неё будет то?
…В избе, дичину выкладывая, на Анну глянул внимательно, – не спросит ли чего? Промолчала, глаза отвела… Слов не дождавшись, сам начал:
– Вишь, князь Ярославский дочь свою за иноземца сватает; не сыскалось, видно, на Руси суженого по породе ей… – Анна промолчала. – Аль тебя тоже за немца какого отдать? – шутя словно сказал и, видно, в точку попал; порозовела, глаза отвела…
– Аль я ворог тебе, что таишься от меня? Аль у тебя роднее кто есть?
– Прости меня, тятенька… – Анютины глаза набухли слезами. – Нету для меня ближе никого; только и не знаю, что сказать тебе; обещался он воротиться, да как отыщет меня в лесу-то…
Истаял снег, и пробилась сквозь жёсталь молодая зелень с первоцветьем; совсем закручинилась Анюта. Макар пустым словом да советами её не тревожил; чем тут поможет он? Одно ясно: надобно сыскать Анюте суженого своего, близкого; на что нам иноземец невесть какой? Присушил девку, да был таков…
У Анюты же своя тоска-кручина; ищет ли её иноземец? Станет ли искать? Может статься, посмеялся над ней; высватал себе княжну ярославскую, да и забыл Анну… Ей бы тоже прогнать его из памяти, а не так это просто. И не пригож будто парень, а голос его ласковый из души не идёт; зачем же тогда во сне тревожат золотые волосы, и чудится, льдом обжигают чьи-то губы…
А вчера по утру уходил Макар по дальнему путику; уж как звал с собой, улещал, на глухариную охоту… Припоминал, как на зорьке вечерней почуфыкивают, бьют крыльями петушки; а едва посветлеет, слетают к ним глухарки; а те уж так выплясывают-выхваляются перед ними, ровно парни беловодские перед девками…
И всё ей про то ведомо; летось ходила с отцом на зорьку глухариную в туже пору: и так ей по нраву пришлось, что зареклась другим годом непременно пойти в Глухариный бор… Так оно летось было, а нынче отговорилась заботами многими домашними, – когда их не доставало? – уложила в пестерь снеди, проводила до ворот Макара. Он боле не уговаривал, лишь вздохнул да посмотрел внимательно:
– Одной-то не боязно будет? –
– Чего? На заворы запрусь; в лесу-то кого бояться?
– И то… Видно, замуж тебе пора…
…Сказано легко, да где ж ей суженого взять? Парни сельские стороной её обходят, как боятся; а есть в Беловодье девицы покрепче и порослей Анны. Бабы вслед недобром глядят; в спину не раз слыхала шепоток злой: «У, лешанина !…» Пуще, с того дня, как померла ульянова Матрёна, в Беловодье хоть вовсе не кажись, – слова приветного ни от кого не дождёшься.
А Ульян-то – года после Матрёны не вышло, – не постеснялся суда людского, жёнку молодую из Ростова привёз; та ликом пригожа, да норовом крепка; со всеми соседями уж перебранилась; одно слово, – колотырка … Такое и прозвище у неё по селу нынче…
Анюте вдруг остро, инда сердечко заныло, захотелось, чтоб была у неё матушка, чтоб кому пожалиться, в плечо родное уткнуться, кручину выплакать. Сирота она горькая, один и есть у неё Макарушка; он ей и за мать, и за отца, и за брата. Она и поплакала малость, песенку припомнила, что певала ей Матрёнушка: про сиротинку-девушку, коя без привету выросла…
Заботы домашние любую печаль-тоску отгонят… Макар поутру ушёл вчера, нынче к закату явится; Анна поставила щи в печь томиться; натаскала от ручья дресвы, до бела выскоблила стол и, без того белые, лавицы.
Свежей ключевой водицы наносила, в мису налила, умылась холодянкой до озноба. «…Чисто кошурка…» – над собой потешилась, «…Али гостей намываю?..» …В медной мисе рассмотрела отражение своё в воде; изъяну не нашла… Переплела косу крепко под венец, да к окошку прясть села… А сама всё в окошко поглядывает; будто ждёт кого… А чего ей не поглядывать? Нить ровно сама идёт в тонких ловких пальцах… А кого ей ждать-то? Макар лишь к закату воротится…
Оконце-то по теплу распахнуто, все запахи лесные, – первоцветье да свежая мурава, – в горницу идут да голову кружат… От пенья птичьего впору самой запеть или заплакать… Так бы птахой вспорхнула над лесом, над Беловодьем; поглядела б, что там за Молосной, есть ли где край лесу… Покружилась бы, да и вернулась к Заячьему ручью, – куда Макару без неё?