Мокрая синица села на приоткрытую створку окна, постучала в наличник, словно в дом просилась с вестями; встряхнулась и порхнула в сырой туман… Где-то за этим туманом, за дождями, – её Маркуша; может, уже спешит к ней…
Сколько дней прошло, как уехал, – месяц, аль второй пошёл? Анюта счесть пыталась дни, загибала пальцы, сбивалась, начинала вновь… Как он до дому добрался, не стряслось ли чего в пути? Благословил ли батюшка его?
Макар то и дело в окошко взглядывал: долго ль ещё дождю-непомоке лить? Лужи пузырями пошли, туман стелется, – к вёдру всё; да и небеса посветлели малость. Оно, конечно, в избе всяко заделье сыщется, а только ржица-матушка уж кланяться велит. Да и лучше в поле спину гнуть, чем слушать вздыхания дочери. Она уж и виду не кажет, а и без того всё понятно, как Анюта взглянет на киотец, где подле Божьей матери – иконка малая святого Марка; глянет, да и вздохнёт тихонько. А ему в тех вздохах укор чудится…
Вот ведь борода белая, да седина ума, видать, не прибавила. Гостевать в Беловодье довелось днями; старый Пётра и завёл речь об Анне; чего, мол, в сузёмах держишь? В селе её не видать… Долго ль ей дикушей скакать? Пора бы замуж, аль не за кого? Будто есть у него на примете парнишка-сирота, не зажиточен, да собой ладен… Макару и не стерпелось дочкиным счастьем похвалиться: иноземец, мол, сватался, ждём, как вернётся со дня на день…
– Что за иноземец, откуда взялся? – Пётра глядел недоверчиво; Макару язык бы прикусить, да уж поздно: объяснял брату коротко и осторожно…
Поверил ли, нет Пётра Макару, а весть о немецком женихе Анюты по селу разошлась… Вот и думай старик, – не набедчил ли дочери словом поспешным…
…И по всей знатьбе выходило, – не ждать нынче урожая доброго; то зноем палило, теперь мокрым-мокро; как и озимь пахать-боронить?
Да Бог спас: послал на жниво денёчков ясных; уродилась рожь, не высока, да умолотиста; а всё ж, того не сжато, на что рассчитывалась…
А к зажинкам принесла нелёгкая Ульяна к их ниве; на гнедом меринке объехал весь надел, по-хозяйски осмотрелся, как огрехи выискивал; в Беловодье лишь младенцам не ведомо, что недобрый ульянов карий глаз, видючий.
– Страдникам – Бог на поль! – по жнивью подъехал ближе к Макару; не спешиваясь, едва поклонился:
– А мы отжались; вечор и озимь боронить взялись…
– Оно, братко, гуртом способнее выходит, да и чужие руки спорее жнут, пока свои в кровь сотрёшь… – Ульяна ровно и не задели слова Макара; он так же зорко, по ястребиному, оглядывал жнивье, Анну, ставящую сноп к суслону:
– Ты…эта… сколь же намолотить думаешь? До новья достанет ли жита?
– А почто и спрашивать такое, Ульян? Ещё и половины не дожато; кто ж заране скажет; сколь Бог даст, то наше будет… Ты, братка, нам опосле меринка дал бы, жито на гумно свезть… Да озимь вспахать…
–…Как не дать… Дам… Не чужие ж… по родственному-то… А чего мне Пётра надысь балакал: ты свою девку за князя немецкого посватал, верно ль? Где ж это в сузёмах наших иноземцы завелись? Моя баба как услыхала, так досель зудит: лешанина, мол, ко князю поедет, в палаты белокаменные да к иноземному, а нашей дочке за смерда ли идти?
– Ваша-то в зыбке ещё мотается; на её век женихов достанет всяких…
– Так, может, шепнёшь по братски: в каком ельничке-березничке зятька сыскал иноземного? Не салазган ли бродячий? Средь немцев и такие, поди, живут…
– Случились тут проездом… Из Ярославля… Прости, брат; не досуг, вишь, толковать, – клин дожать надобно, пока не смеркотило…
– Гожатко, брат; от Пётры я не добился толку, и ты от меня таишься; хоть на свадьбу позови, что ль… – Ульян отвернулся, ровно обиделся крепко, ткнул гнедка сапогом: – а меринка я тебе дам, чего уж…
Макару и самому не в разум, – какая тут беда, коль прознает Ульян про Анну, а только и не гадай: любая их радость – ему, что ком в горло… И чем поперечили так родичу – Бог весть! Или тем лишь, что живут на белом свете?
Анна не могла не приметить: после встречи с Ульяном крепко Макар призадумался; с расспросами не лезла, – сам выскажется… А он молчал, рассеяно хлебал репню за поздним ужином. Толковал, – пора озимь пахать; даст ли Пётра нынче своих жито молоть…
Под навеской из свежего лапника уторкались на ночь; Анна подкинула веток осиновых в нодью, завернулась в рядно, прислушалась к неровному дыханию Макара; не стала и теперь тревожить вопросами: пусть уж отдохнёт да уснёт сейчас…