Она и поднялась первой, чуть побледнело небо; малость отдохнула, а как и не ложилась… К озерку слетала, бредец, с вечера ставленый, вынула; пока Макар серпы поправлял, юшки наварила из снетков… Пока хлебали, решилась спросить:
– Чего, тятенька, вчера Ульян наезжал? Чего хотел?
–…Так это… меринка у него просил… – и опять подумаешь, что худо, коли узнает Анна про пытанья Ульяновы; а только беспокойства ей меньше. Толком не ответив, свернул на обыденное:
– Лошадка надобна; озимь приспело пахать… И дожать надо б потуриться нынче-завтра; чуешь ли, – гроза близёхонько, ударит днями…
…Она и ударила, как Макар загадал, – другим днём, уже под низко чернеющим небом закрывали рогожами крестцы хлеба, радуясь, что успели с жатвой…
Домой решили вернуться утром; по всему, – непогодь зашла ненадолго; а лиховала всю ночь… На миг шум дождя стихал, небо раскалывалось с тяжким грохотом; с кровли осыпались хвоинки и сухие листики; сквозь ветьё вспыхивало пламя…
– Эко гневается на грешников… – крестился Макар
– Кто это, тятенька? – замирая от ужаса, шептала Анна.
– Да Илия же, громоносец; на телеге по небу ездит, грешников выглядывает сверху…
– А я, тятенька, грешница?
– Ну, где тебе; и без тебя довольно… Ровнако, каждый человек от прародителя грешен… Чуешь ли: дымком как потянуло, – не инако, дерево пожгло…
Серко забеспокоился у входа, заскулил, метнулся к хозяину; тот прикрикнул на пса; тот затих ненадолго; опять зарычал грозно, прыснул под дождь. Влетел обратно, стряхивая брызги: поскулил ещё, ткнувшись в бок Анне, и затих… Аль «хозяин» бродил рядом где-то?..
После грозовой ночи Анна заспалась крепко, до того, что солнечный луч пробился к ней под навеску; дождевая капля, скользнув меж ветья, шлёпнула по носу: Анна чихнула и проснулась…
Макар уже стряхнул мокрую рогожу с суслонов, расставлял подсыревшие верхние снопы по жнивью…
– Поспешать бы домойко; Серко не попусту булгачится; с Зорькой лиха не сталось бы… Сенов ей на пару дней набросано, заворы крепки…
– Да что там, тятенька? Позавечор бегала, доила её, все путём было…
– Да мало ль чего…
И с каждым шагом ближе к Заячьему ручью, сердце становилось тревожнее; Серко убегал вперёд по тропе, возвращался промокший; встряхивался, скуля, кидался под ноги, словно просил поспешить, исчезал опять в мокрой траве…
А спешить было уже некуда; Серко осел на задние лапы, взлаял с подвывом… Тропка, что шла от заднего двора к баньке у ручья, теперь хорошо стало видна, обугленные брёвна, казалось, ещё не остыли обгоревшие береза и рябинка, посаженные когда-то на счастье, придавлены остатком ворот…
– Тятенька, чего это? – Анна потерянно оглядывалась, надеясь на чудо, – может, забрели не туда?
– Как же оно?.. Аль молонья вдарила?..
Серко тихо поскуливал в стороне, боясь подойти к пожарищу, будто чуял вину свою, что не сумел сберечь добро хозяйское…
– Где ж Зорюшка наша? Ушла ли от огня?-
…Телушка лежала там, где оставила её Анна позавчера, у сенника со свежей травой… Глаза уж подёрнулись поволокой, кровь сбежала вся из широко вспоротого горла…
– Тут не молонья, Анюта, лихое дело это… Кому ж мы так путь заступили, что и божьей твари не в жалость? Да тут след лиходей оставил… Хромой он, – одна лапотина боле вдавлена… Смекаешь ли, кто навестил нас?
– Хорька ли? Да пошто ему такое творить?
– А про то у его тятьки спрашивать надобно… Хром Хорька, а ныне вовсе обезножеет, – лаптем на сук напоролся крепко, – ишь, кровищи сколь оставил; видово, по сумеркам здесь бродил… Надолго Ульян подручника лишился… если не навсегда…
– Как же мы теперь, тятенька, – без крова, без тёлочки?..
– До холодов перебьёмся в баньке; а завтра пойду на поклон к душегубу, – хотел лишь меринка просить, а придется и вовсе ярмо вздевать, – лес надобен; в бане не прозимуешь…
– И ты ничего никому не скажешь?
– А как оговорить их? Не пойман – не тать… Видоков на то дело нет…
Поутру, не съев и куска, – не лезло в горло, – Макар ушёл в Беловодье; Анна взялась обустраивать жильё…
Вернулся к вечеру чернее тучи:
– …Эх, как оно… Располагал: из долга выбрались, – заживём ладно, вольно; а вышло, – вовсе в закупы попали…
… Анна сидела на банном порожке, на щеках не просох ещё блеск от слёз; рядом к стене прислонён образ Божьей матери, тот, что из Киева привезён. Чудом уцелел, лишь ризы обуглились, да справа от уст щербинка выбилась, как родинка… Анна разжала кулак, показала оплавленный комочек железа:
–…Вот, сыскала в золище… Что ж я теперь Маркуше скажу, – не уберегла заветку его… Видно, не сойтись нам боле… Не воротится он ко мне: почует, что память его сгибла, остудит сердце…