– Ты пустого-то не блебетай! Как ему почуять через вёрсты? Ты-то верь, жди!..
– Жду, тятенька… Как с Ульяном-то? Посулил ли он леса-то? Не покаялся, не сознался в грехе?
– Где там… А лесу отвалил по-братски, от щедрой души, – пятнадцать хлыстов на круг…
– Как же пятнадцать? Это ж только зимовушку поставить! Да ты обскажи толком, – как ты с ним?.. Может, и не их грех; на что им?
– Ну вот: к их воротам подошел, – не заложено… Я во двор, – никого… Пёс на цепи взлаивает, никто не выходит… Я на крыльцо да в сени; в горнице, слыхать, бранятся, Ульян хрипит, бабы веньгают, стонет кто-то… Тут Ульян выскакивает, меня толкает на крыльцо; не ко времени, мол. Ты, говорит, лошадку просил, пойдём поглядим, какую. Чего глядеть, – я ему, – мне меринка… и про свою беду обсказываю, – молоньей, пожгло, мол, лесу бы на двор… Он как разохался так жалостно, развеньгался… Дам, говорит, лесу, есть рубленый у меня; да не боле пятнадцати венцов; а то на тебя весь лес изведу в урочище… Мне, вишь, Хорьке избу ставить надобно…
– А Хорьку не видал ли?..
– Вот я и спрашиваю Ульяна, где сынок-то? Задёргался, перекосился… – на что тебе его? Хворает, в горнице лежит… – Говорю, застудился ли, под дождь попал, поди… Нет, мол, чего ему по дождю бегать, не малец… Так, незнамо с чего лихоманка скрутила, может, сурочили; ну и поди… сговорено всё, не до тебя…
От Ульяна я к Пётре; обсказал всё; тот разгорелся, затрепыхался, клюкой стучит: на суд его, на правёж… Нет, говорю, какой суд? Послухов нет, самого за оговор притянут… Ладно, то пройдено, даст Пётра своих мужиков жито молотить… Ништо, всё устроится, наладится… Только за долг Ульян жилы из нас повытянет, а я и сам костьми лягу, дабы на холопство не обречься…
Глава 5. Год 1092
Как тянулась долгим сухоростом осень, так и весна, сырая и стылая, не грела людей, и лету дорогу не уступала…
Летось озими, едва пробившись к обманчивому теплу, накрылись поздним снегом, – а, слышно, где на полдень, и зазеленели, так и сгибли, – а нынче и травень на исходе, а лист берёзовый с ноготок…
Той осенью же помер ульянов Хорька – от ноги пошла огневица , не маялся и месяца… И надо бы ждать, – покается Ульян, что на грех толкнул сына, до чёрной смерти довёл, смягчит сердце; да где там…
Перед тем, как вселиться им в новую избу, явился к ним Ульян, тяжело осмотрел стены, счёл венцы:
– Ты это… Макар, помнишь ли, сколь должен мне за лес? Сколько на венцы ушло, да на кровлю, да на огорожу? А что на моей земле двенадцатый год живёте, – тоже счесть надо бы…
– Так вроде сочлись мы за землю- то, аль запамятовал, брат Ульян?
– То-то «вроде», на память не грешу пока; тот расчёт за пахотную был… ну да после… Как бы ты нынче должок мне воротил? Хлеб-то обмолочен у тебя?
– Как же то? Не было у нас уговору на нынче; мы ж на другую осень ряд положили? Да и ведаешь про нынешний урожай, – только и дожить до новины; твоему не в пример…
– Добро же, до осени; а хоть коробьё нынче верни; мне нынче надо, – Ульян как-то вдруг озлился. – А чтоб осенью всё до зёрнышка! Долг отдай хоть гривнами, хоть кунами, хоть собственной шкурой!..
…Худо-бедно обжились в новой избёнке; на божничке, за ликом Божьей матери спрятала Анна, незнамо от кого, комочек оплавленного железа… Спроси нынче кто: ждёт ли Марка по-прежнему, она и не скажет… Позабыл ли её суженый, или сгиб на пути к ней, – что теперь? Бог с ним… А коли воротится, – поди, не признает… Ей казалось, – так она постарела за год; всю-то зиму с отцом из лесу не выбирались, всякого зверя да птицу брали, и всё к Ульяну, тем долг убавить…
Доселе не было у неё так на сердце грузно; ровно от светлой поляны шагнула в чёрную чащобу, сбилась с тропы, и бредёт наугад… Может, и не было у неё Марка и тех дней счастливых, а только морок один? И лишь комочек надежды за ликом Богородицы напоминал о том, что всё это было, и счастье ещё возможно… Но такой он маленький…
На позднее токовище глухариное Макар ушёл нынче один; Анна управилась с огородиной, да постирушку затеяла. Хоть не богато платья, а провозилась до вечера… Развесив мокрое по забору, села отдохнуть на завалинку… Где-то в еловом распадке затревожились на чужого сороки. Кто бы это к ночи?
Анна вышла за ворота, накинув зипунок, – зябко стало к закату… От ельника по изволоку спускался неведомый человек; не видя её, со вниманием оглядывал всё, что ни есть на пути…
…Малорослый дедок, ссохшийся как старая блица(гриб), поклонился Анне:
– Бог на поль, девица! А дозволишь ли на дворе твоём ночь ночевать?