– Что ж доброму человеку отказывать? И в избе место сыщется. Кто ж будешь ты, откуда бредёшь?..
…Досыта накормленный щами да кашей, старик болтал с удовольствием; как словно песню пел:
– А прозываюсь я, красавица, Туликом; а крещён Мирошкой; а иду я ныне от стольного града Киева; молился там во святом храме Софии; и путь я держу в Новуград к той святой Софии… А живал я допрежь в Полоцке-граде, у дочери; до правнуков дожил, а дочь уж не жива была; и стало мне там таково неприютно; так вот и пошёл странничать, и, знаште, всю землю-матушку обошёл от края до края…
– Ты, дедушка, сюда идучи, ровно искал что в траве? Разве блицы сбирал аль ягоду? А не пора им…
– А нет же, девушка; на цветки да листочки любовался; уж не знамо сколь по земле брожу, а всё не устаю дивиться на мир божий; у всякого–то создания божьего душа есть; каждая травинка наособицу, у каждого листика свой норов, хоть с одного дерева глядят, ровно дети одной матери, а всяк своё ладит. А ты, дева, сама всё то ведаешь и видишь: всяк цветок, и листик, и травинка глазки имеют и ушки, и человека понимают пуще, чем человек их…
– Откуда ж знаешь, что мне то открыто?
– Сколь живу на свете, сколь брожу по земле, – летам счёт потерял, а души человечьи по глазам чту, ровно буквицы на бересте… Ино и судьбу в глазах предвижу…
– Неуж так, дедушка? Такой дар у тебя от Бога? Ты и мою судьбу сказать можешь?
– Не дар то, дева; крест Божий за грехи мои… Люди вестей о счастье ждут, а горя-то в жизни куда больше… Сядь-ко поближе, – в глазки твои ясные взгляну, и ты в мои смотри…
– …Много я увидел в твоих глазах, – да мало скажу; ждёт тебя и счастье, и горе; только всё в одно спуталось: где одному начало, где другому исход – Бог ведает; а с суженым свидишься, и детки у тебя будут. Ты надёжи не теряй да верь; последнее у сироты отнимут, только вера и останется… Твоя-то вера-надёжа за ликом богородичьим сокрыта, только быть ей поболе того оплавыша… Устал, я, дева; ночь на дворе. Ишь, небо как вызвездило, и месяц рожками вверх…
…Проснулась, – Мирошки следа нет… Вечор, как ни уговаривала на макарову лавку лечь, старик так и уснул у порога на старом зипунишке… А может, и не было его, и померещилась ей вчерашняя долгая беседа? Был ли, не был, – а тяготу на сердце как дождём смыло, ровно лучик солнца заглянул в окно… Помолясь, достала заветку из-за лика, прижала к сердцу. Почудилось – комочек больше стал, и чуть расправился, и проглянули глаза святого…
«…Сказывать ли Макару? Всё одно, – Серко чужого учует, а предвещание утаю – мало ли что, – ошибся старик…»
С того дня какая-то сила вошла в её сердце; не мог Макар не заметить перемены этой в Анне. Догадывался: не всё сказала про старичка захожего, утаила важное. Что за Мирошка такой, что за слово дивное сказал, отчего исчезли из глаз Анны уныние и страх.
И уже не побоялась прийти с Макаром в Беловодье на крестины внука тётки Арины, единственной доброй душе в городе; хоть и слышала в спину: «ишь, княгиня бросовая, нос задрала!» А парни будто вдруг приметили её, заговорили по селу: невеста… Да маткам-то на что сноху такую, – небось, её в тычки на посылки не погонишь… До Анны же молва ровно и не про неё. Что ей те парни? Может и хороши, да ни один мизинца Маркуши не стоит… Макар сам, поддавшись бабьим уговорам лишь заикнулся о сватах, тут же и прикусил язык, глянув на дочь..
– Я, тятенька, коли Маркуша забыл обо мне, так я с тобой останусь, одного не брошу тебя; видно, доля моя такова; и лиха в том не вижу. Слыхала я, говорят: за мужа не напасть, за мужем бы не пропасть…
… И словно отодвинулась она от Макара, отошла в свою природную бабью жизнь; на охоту ходит редко, больше в избе колготится или в город к Арине, к сродным бабёнкам бегает, навыкает прясть да ткать… А дома всё молчит, будто думает о чём-то крепко.
Вдруг посреди молчания спрашивает:
– Тятенька, а ты матушку помнишь? Она какая была? А чего я с ней не схожа, все говорят?
– Ты в отца своего кровного уродилась; а Машенька, она светленькая была, ровно ангел…
– А я помню её… Чёрная птица влетела в окно и матушка упала… Ты расскажи мне о ней ещё..
Может, той новой силы неведомой в Анне и испугался Ульян, когда пришёл стребовать долг…
Как и год назад, с порога оглядел из горницу тяжким взором:
– Аль гостей не ждали? – прохрипел с ухмылкой, – приветили б родимича, хозяева… Чарка мёду, поди, сыщется? Попусту ли я сюда на темень глядя добирался? А пришёл я про должок напомнить, коль запамятовали…
– Срок не вышел, Ульян, ещё; да помилосердствуй, видишь сам, какой неурод нынче; не осилить весь долг нам; отсрочить бы…