– Отсрочки не будет; о том летось было говорено; помнишь ли, – грамотку чертили, – коль всё сполна отдано не будет, вам ко мне в полные холопы идти, в челяди у меня на посылках будете…
Макар опустил голову: Анне он не говорил о холопстве; но Анна взглянула не на него, – на Ульяна…
Этого-то взгляда и испугался Ульян; скукожился, отвёл глаза: и захрипел опять:
– Месяц сочту от нонче, – пришлю холопов свести вас отсель… Можешь, Макар, свою девку запродать, за неё хорошо дадут; вишь, она здоровая какая!
– Побойся Бога! Она сестреница тебе!
– Неведомо то! С сестрой не схожа… Мне, вишь, свою ораву кормить надо; от Хорьки-то сирот осталось трое…
…Ульян продирался сквозь кусты на проезжий путь, мокрые ветки хлестали по лицу его, по глазам лошади, он не отводил ветья – «…Ишь, при последнем убожестве живут, а в избе чисто, тепло, приютно; хлебом пахнет; мне, при богачестве моём дома покою нет; бабий визг, ор дитячий; баб полна горница, – щей подать на стол некому… А может, подпалить их опять, к лешему…» – и вдруг вспоминался взгляд Анны, он понимал, что не в силах повредить Макару ничем…
…А урожай и в самом деле вышел худой… Солнце лето всё жгло немилосердно; за рекой выгорали леса и травники; обмелела Молосна и озерки; чадь от пожаров и сохнущих окраин болот ела людям глаза и сушила горло. Красная дичь ушла от бескормицы на прохладную полуночную сторону… А с полудня говор пошёл: мрут люди там от голоду да поветрий. Но Беловодье Бог до времени миловал…
…Как ни светила ей обещанная впереди встреча, как не согревала тайная надежда, но каждый день отныне камушком на сердце ложился; а дни летели скорёхонько в трудах бесконечных и тяжких, и всякий вечер, спускаясь к ручью по воду, на песке Анна прикладывала очередной камушек в рядок к другим: вот десяток, вот другой… после него нынче восьмой положила, да по крутой тропке поднимаясь, – то ли задумалась, – да оступилась, воду набранную пролила, и все камушки-дни ушли в ручей… Что теперь думать – к добру ли то, к худу?..
Начерпав воды вновь, домой воротилась в смятении; на лавку поставила ушаты, глянула на угрюмое лицо Макара…Села под окошко, тяжело сложив руки… Уж и смеркаться стало; во дворе взлаял Серко… Да кто там к ночи? Неужто поспешил Ульян послать за ними? Анна вопрошающе глянула на Макара и опять отвернулась безразлично к окну, – кто б ни был, что с того?
А Серко всё лаял, да без злобы, радостно… Или Пётра заблукал в потеми?
…Скрипнула дверь, в избу вместе с нежданным гостем влетел Серко, взвизгивая нетерпеливо, – отчего хозяева не радуются как он? А гостя не разглядеть в сутеми у дверей… Анна поднялась зажечь светец… И едва не выронила его…
– Здоровы будьте, хозяева… Я вошел, ворота не заперты… – Марк заговорил по-немецки, не сводя с Анны глаз. – Что случилось? Я не узнал двор; ваша горница стала меньше; неужели я так долго отсутствовал?..
Горько вздохнув, Макар отвечал ему; слушая, Марк сел на лавку с Анной, сжав её руки, и, чем дольше говорил старик, тем крепче хмурился Марк.
– Дьявол! Я рыцарь, я не могу вызвать на поединок смерда! – он выскочил, топнул ногой. – Но я достаточно богат! – хлопнул дверью, вышел во двор и скоро вернулся с увесистым узелком; кинул его на стол:
– Здесь хватит заплатить долг, а половину себе оставь! Да гляди, старик, отдавай долг при свидетелях. Помочь тебе больше некому будет! Анна, сердце моё! Я жду слова твоего: едешь ли со мной сейчас? Или есть у тебя другой на сердце?..
…Так долго молчала она, обводила взглядом скудное, но тёплое жильё, своего поседевшего приёмного отца; опустила голову… Испугался Марк; неужто «нет» скажет?
– Да, любимый, еду с тобой, куда скажешь… Прости, отец, и благослови нас! – Анна упала в ноги Макару, Марк опустился рядом… Макар взял икону Божьей матери, перекрестил их… Анна вспомнила:
– Маркуша, сокол мой, прости и ты меня, – не уберегла я памятку твою!
– Пустое, не до того сейчас; торопиться надо: в полночь пути на заставах перекроют, нам к постоялому двору поспеть бы, там нас ждут. – Он развязал котомку. – Да переоденься в мужское платье, – верхом удобнее будет…
…Последнее объятие, последнее слово, последний взгляд… Нет сил у Макара выйти за ними; хлопнула дверь, скрипнули ворота; Серко кинулся за Анной, да натолкнулся на закрытую дверь, поскуливая, метнулся к хозяину: ты-то меня не бросишь?
– А гребень-то! Бабкин гребень оставила! Знать, вернётся она ещё, Серко! Вернётся, а мы ждать станем…
…Плавный ход лошади не мешал ей дремать в крепких объятиях под меховым плащом. Теперь, казалось, и ушли в небыль все страхи и напасти; с ней осталось это тепло и горячее дыхание любимого у щеки.