В детстве судьба отнеслась к Пафнутию весьма сносно – к его неимоверному счастью, в садике, дети думали, что у мамы Пафы просто проблемы с дикцией, и она не выговаривает букву «ш», а потому выбрали для себя понятный им эквивалент – Паша… Кстати, при знакомстве Пафнутий до сих пор представлялся Пашей – так ему было проще. Это что, у меня знакомый один, его вообще зовут Варфоломей, так он всегда представляется Евгением… Но – это уже другая история… Короче, Пафнутий, был Пашей и в школе – перешло из садика по наследству… Но в Академии, а потом и с острыми на язык его коллегами-следаками такое уже не прокатило!
Тут уж карма имени, настигла беднягу Пафнутия, как морская волна при шторме – окатила с ног до головы… В Академии его имя склонялось и пересклонялось всеми возможными и невозможными способами, цензурными и нецензурными, обидными и совершенно невинными… Конечно, Пафнутий мог бы сменить ненавистное имя, но – память о матери, к тому времени уже умершей, не позволяла ему это сделать…
В отделении же его сначала прозвали Паф-Паф, а потом – Пиф-Паф… Ну, и пока – так и оставалось…
– Может, раздвинем шторы? – спросил Пиф-Паф, потирая глаза.
– Не-не, давай пока без света… - поморщившись, севшим голосом, тяжело дыша, сказал СЭС. – Вчера перебрали у прокурорских, - он щёлкнул пальцем по шее. – Башка раскалывается... – и тут же зажмурил глаза.
Пиф-Паф понимающе кивнул.
СЭС страдал. Сильнейшее похмелье – его тошнило, мутило, трясло… СЭС казалось, что в его темечко, с чудовищной силой, всей своей массой давит огромная чугунная плита… и вот-вот готовая его расплющить. Он задыхался – его реакция на запахи были куда сильнее, чем у пребывающих в токсикозе беременных дам. Но пуще всего СЭС боялся света –боялся, что тот ворвется в его темные недра и вызовет из глубин желудка вчерашние грехи, а потом они – единым порывом, выплеснутся, вырвутся, точно раскаленная лава из вулкана, наружу…
Впрочем, причиной его плохого самочувствия было не только похмелье… Во-первых, СЭС выпил-то не так уж много (по его меркам), так как вернулся домой на своих двоих, пусть и покачиваясь, пусть и не попадая сразу в дверной проём, но всё же сам – без чьей-либо помощи! Но супруга, с пониманием относившаяся к его работе и знавшая о побочках тяжкого труда в виде встреч с прокурорскими, генеральскими и прочими важными шишками… Но в этот раз что-то пошло не так…
– Ах, ты кобель! – взревела его жена диким голосом и влепила пощёчину. – Хрен ты старый! Всё туда же?! – заорала она и вцепилась в его и без того, реденькие волосы. – Гад паршивый!
В общем, вскоре, «паршивый гад» был грубо выставлен из собственной квартиры. Но перед тем как захлопнуть дверь, жена выкрикнула:
– Помаду хотя бы вытер, паскуда! И ширинку, скотина, застегни!
Опешивший СЭС, с полыхающими щеками и всклокоченными волосами, прислонился к стене.
«Да пошла ты… Какая ещё помада?» - пронеслось у него где-то в улочках и переулочках его хитро сплетенных, а сейчас слегка размякших от алкоголя извилин.
Он автоматически вызвал лифт. Зашел в него – нажал на первый этаж. В кабине лифта было зеркало, и СЭС внимательно осмотрел лицо – никакой помады. «Вот же дура-баба! – с раздражением подумал он. – Черти чего придумает, а мне – потом расхлебывать!». Тут он вспомнил про расстегнутую ширинку и начал её застегивать. Ну и так, невзначай, глянул вниз – тут он обмер… Алый след от губной помады был именно там… по обеим сторонам молнии на ширинке…
«Мать моя…» - пронеслась обжигающая мысль.
СЭС икнул, быстро застегнул ширинку, плюнул себе на ладонь и попытался вытереть след от помады. Не получилось – помада не оттиралась… Тогда СЭС начал тереть основательно – изо всех сил… В этот момент двери лифта открылись – на первом этаже стоял со своим палевым догом его сосед из квартиры напротив.
– Доб-р-ы… - пробормотал сосед, видя манипуляции СЭС. Последняя буква так и застряла у него где-то между гландами и вставной челюстью. А его дог, услышав непонятные интонации хозяина, угрожающе зарычал.
СЭС что-то буркнул в ответ, выскочил из лифта и бросился прочь. По дороге купил влажных салфеток в ближайшем магазине, и когда доехал до отделения – вытер, наконец, злосчастную помаду, но, видимо, расстарался так, что весь пах у него был мокрым. Так что коллеги ещё долго потом говорили: