– Это не ваша девочка здесь вертелась? Беленькая такая, в кудряшках, и разутая…
– Ну вот! А я что говорил? – хлопнул себя по бедру дядя Коля.
– Куда она пошла? Она не говорила вам? – подступили к тётке поближе и Женя, и я.
– Такая потешная девчушка… – Тётка расплылась в улыбке, провела красной повязкой себе по лбу.
– Говорил ей, посиди немного, мы сейчас придём. А она… – не то жаловался тётке, не то оправдывался Женин отец.
– Ой, живой мне не быть!.. Умора, а не девчонка… Спрашивает: «Тётенька, а почему у вас повязка? Вы дружинница?» – «Нет, говорю, деточка, я не дружинница». – «А-а, это вы билетики на базар проверяете, как в кино или в цирк!» – «Ага!» – говорю. «А на базаре интересно?» – «О, ещё как интересно бывает, каких только фокусов не насмотришься…» – говорю ей. «Тётенька, – просится, – пустите меня без копейков посмотреть на базар!» Такая потеха, живой не быть…
– Так вы и пустили её туда?! Даже не поинтересовались, почему одна, почему босая? – спрашивал дядя Коля и грудью шёл на тётку.
А она отступала, обливаясь потом, и нисколечко не боялась: надо три дяди Коли сложить вместе, чтоб получилась одна она.
– А как её не пустишь? Хех, хех… Она же так просилась, так просилась…
Женин отец даже спасибо тётке не сказал за такое сообщение, прошёл мимо неё на базар.
– Может, она за это время вернётся, так вы её около себя подержите, хорошо? – попросил Женя тётку.
И тётка сказала: «Хорошо, мне что?» Пожала плечами, покачала головой. Опять заняла своё место в воротах.
Я прошёл немного за дядей Колей и Женей. Мешок рвался из моих рук, ворчал. Из дырки показался хвост, и я хорошенько рассмотрел и ощупал его. Удивительный какой-то хвост! Кажется, таких хвостов у боксёров не бывает…
Бросился назад к машине, быстро положил ношу на заднее сиденье, захлопнул дверку. Пусть полежит, пусть отдохнёт щенок – авось подобреет.
Дядя Коля и Женя стояли недалеко за воротами рынка. Старший Гаркавый вытирал потный лоб платочком и нетерпеливо поглядывал в мою сторону.
– Может, и ты надумал потеряться? Не отставай! – прикрикнул на меня Женя.
Это уже плохо, когда начинают покрикивать друг на друга. Ещё хуже, когда виноват кто-то другой, а все шишки – на тебя…
– Вы – направо, я – налево! – скомандовал и нам, и себе дядя Коля. – И сами хорошенько смотрите, а больше у людей спрашивайте.
И только мы разошлись в разные стороны, как захрипели базарные репродукторы на столбах. Кто-то подул в микрофон и сказал густым голосом:
– Внимание, говорит радиоузел колхозного рынка! Говорит радиоузел рынка! Девочка по имени Марина… Как твоя фамилия, девочка?
– Не приставай к чужому ребёнку! – послышался звонкий голосок.
Неужели нашей Марины?!
– Гм… Кхы! – откашлялось радио. – Девочка Маринка… Приметы: лет трёх-четырёх, беленькая, на ногах почему-то одни носки… Ищет дядю Колю, у которого «Москвич» возле ворот, и двух Женей, которые потерялись на рынке…
Мы так и застыли на месте. Слыхали такое дело? Мы, оказывается, потерялись, а не она!
– Повторяю… – сказало радио устало и хрипло. Но что-то помешало повторить.
Из репродуктора послышался шум, треск, а потом голос Марины:
– …росла! Зимой и летом стройная, зелёная была!.. Пустите, дядя милиционер! У вас горячий живот!
Люди на рынке задирали вверх головы и хохотали. А мы пробирались тихо, как будто набрали в рот воды. Хоть бы никто не догадался, что мы и есть те самые Жени, которые «потерялись»!
Радио опять откашлялось и сказало:
– Повторяю: дядя Коля, который оставил «Москвича» у рыночных ворот, и два Жени… Где вы подевались? Вас ожидает Марина. Идите к конторе рынка у южных ворот…
Мы уже почти бежали!
Рядом с южными воротами стоял деревянный домик с вывеской над дверью: «Контора рынка». Первым поднялся на крыльцо дядя Коля, за ним – мы.
Зашли… Коридор. Он ведёт к трём дверям – налево, прямо и направо. На той, что слева, висело коричневое стекло с белыми буквами: «Директор».
Дядя Коля постучал в эту дверь.
– Войдите! – крикнули оттуда таким голосом, как в радио.
Но мы и так знали, что надо заходить сюда, – услышали голос Марины:
– Я хочу песенку по радио спеть! Я хочу «Айболита» рассказать!
– А станцевать ты по радио не хочешь? – говорил дядя с блестящей, начисто выбритой головой. Он сидел за столом и в изнеможении обмахивался ладонью, гнал в лицо ветер. Ему, наверно, было плохо… Слева от него на отдельном столике стояло что-то похожее на радиоприёмник, металлическое и окрашенное в серый цвет. На этом аппарате стоял микрофон на коротенькой ножке.
С правой стороны стола сидела и болтала ногами Марина. Перед ней лежала гора конфетных бумажек и яблочных огрызков.
А перепачкалась! Вся в шоколаде…
– Ой, это вы! – спрыгнула Марина со стула и ткнулась мне лицом в грудь.
На моей белой рубашке остались следы её щёк, губ, носа и подбородка. Это спереди, а с боков, под мышками – по пять пальцев. А Женя-большой успел выставить перед собой руки, защититься.
– Наконец-то вы пришли! – поднялся на ноги лысый дядька. Он был небольшого роста, просто удивительно, что у него такой густой голос. – Наконец-то! – радовался дядька. Он нашипел себе полный стакан из сифона. Часть выпил, а часть вылил на платок и прижал к затылку.
– Наконец-то! – встал со стула у двери милиционер, заходил по комнате.
Мы сначала даже не заметили его. Сторожил, наверно, Марину, чтоб не удрала.
– Забирайте её сейчас же! – сказал бритоголовый дядька строгим голосом. – Концерт без заявок на весь рынок!
И лысый, и милиционер говорили нам, говорили наперебой, что нехорошо детей оставлять без присмотра, что так недалеко и до беды. Что детей надо воспитывать в строгости, чтоб не росли, как сорняки. Что им…
Казалось, конца-края не будет гневным речам. Потом лысый директор схватился за грудь, а милиционер начал промокать себе лоб «качелями» – промокашкой.
– Ваш паспорт! И водительские права! – потребовал милиционер и расстегнул складную сумку с одним прозрачным боком.
Дядя Коля показал паспорт и права, попросил прощения за беспокойство…
Летели мы из той конторы чуть не бегом. Женя тащил Марину за руку, а она, морщась и подпрыгивая, топала-частила следом и хныкала:
– Ой, ножкам колется! Ой, в животике рычит!
Объелась, наверно, конфетами, вот и рычит. Оставила бы мне половину или хоть бы половинку половины, и ей было бы хорошо и мне.
Женя наконец взял её на руки:
– А зачем было разуваться? Выпачкала носки, порвала, ноги исколола…
– Ага! А как бы вы знали, что я не совсем пропала и скоро приду?
– Как… Как… Сидела б, где тебя посадили, и всё!
А разве не так? Пусть бы ещё всё с себя поснимала, голышом по рынку бегала. Тогда точно знали бы, что долго не погуляет.
Машина стояла там же, где мы её оставили.
Я быстренько дёрнул заднюю дверку и ринулся занимать место…
С сиденья пружиной взметнулась, зашипела мне в лицо рыжая кошка. Я вытаращил на неё глаза, она – на меня. «Что такое? Откуда?» Потом кошка уселась на сиденье, выставила ружьём переднюю лапку и начала спокойно вылизывать свой толстый живот.
– Подвинься. Ты что – прилип? – толкнул меня в плечо Женя. Он посадил спереди Марину и ещё не видел, что делается на заднем сиденье.
Я подался глубже в машину, двигая и мешок, и кошку.
Стукнул дверкой дядя Коля. Он газанул с места, как на пожар. Жаль только, что на машине не выла сирена. Все нам давали б дорогу.
Марина только минуты три ехала спокойно, а потом стала на коленки и повернулась к нам.
– Покажите соба… Ой, какая кошечка! Как огонёк!
Дядя Коля тормознул, машина завизжала, заметалась вправо-влево и остановилась у тротуара…
Гаркавый-старший повернулся к нам и долго смотрел на кошку. И шрамы на его лбу, щеках, подбородке бледнели, бледнели…