— Ты настоящая волшебница, Гермиона!
— Я? — смущенная, с растрепанными волосами, раскрасневшаяся и совсем сбитая с толку, она смотрела на своего друга и в ее взгляде читалось неверие — А что я? Ум и книги — вот и все!
— Ты гораздо больше, Гермиона, — шепчет мальчик и по ее щеке скатывается слезинка.
Ребята смущенно улыбаются, и чтобы сгладить неловкость рыжий небрежно взлохмачивает волосы Гермионы, отчего они превращаются в настоящую гриву. Ее возмущение заставляет их взорваться хохотом и броситься обнимать друг друга.
Их губы шевелятся, но Геллерт даже не пытается понять о чем они говорят. Облако пара вырывается из трубы и дети шустро запрыгивают в вагон. Теплый ветер срывает невесть откуда взявшиеся белые соцветия и они падают вниз, кружа в воздухе.
Ребятишки выглядывают из окон. Множество детских макушек, и Геллерт может сказать точно кто из них жив, а кого уже нет, но все они улыбаются и машут ему из окон поезда Хогвартс-экспресс, смеются и улюлюкают, прежде чем отправиться в путь. И когда звучит последний сигнал и поезд трогается, Геллерт чувствует, что она отпускает. Прощается с этим поездом, который забирает с собой нечто важное. Ее боль становится его кислородом, но чем дальше отходит поезд, тем больше он чувствует нечто более яркое, теплое. Сильное, что уносит ее тоску, превращая пережитое прошлое в легкую светлую память и это чувство ослепляет, сжимает грудную клетку в радостном спазме, заставляя ощущать ее слезы на своих щеках, прежде чем мир меркнет и он остается один.
— Gellert.
Этот голос. Его не должно быть здесь. Не должно быть нигде, но он слышит смех, такой родной и знакомый, что хочется зажечь свечу в этой непроглядной тьме.
— Тебя ждет величие, mein Sohn.
— Papa, — шепчут его губы, дрожащие, как у провинившегося ребенка. — Как мне найти тебя, отец?
Тишина пробует на вкус звук его голоса, чтобы задумчиво вынести приговор:
— Поиски тщетны. Ищи себя самого.
— Papa! — отчаянно закричал волшебник, чувствуя как безысходность довлеет над ним, стискивая грудь. Он сновал в темноте, пытаясь отыскать в ней ответы, но чернота сковывала его, лишая воздуха. Давила, ослепляя болью в черепной коробке, раскалывая ее на части.
Последним, что он заметил в янтарной вспышке ослепленного разума — женский силуэт в молочно-белом платье, в красивой шляпке с зелеными лентами, невесомый и легкий, сотканный из болезненной паутины тающей иллюзии чужого мира.
Осколки стягиваются из уголков сознания в единое целое, открывая неприглядную реальность.
Он успевает натянуть белье прежде, чем находит ее взглядом. Уязвимая и открытая… Растирает темные разводы от слез по щекам, с тонкими струйками крови, багровой паутиной тянущимися от кончика носа по губам и подбородку.
Ее руки дрожат так сильно, что с трудом удается справиться с палочкой, чтобы убрать его сперму с внутренней поверхности бедер.
Раздражало.
Хотелось оставаться в ней, или на ней. Впечататься в нее, ощутив ядовитую ненависть, слизывать проклятия с припухших губ, пуская по венам изумрудные плети ее авады.
Внезапное осознание не удивляет: все, что он делал, они делали… — все это было не ради Альбуса.
Для нее. Ради нее. Благодаря ей.
Попытка подняться вызывает рвотный позыв, скручивая грудину болезненным спазмом и он кашляет, пытаясь удержать себя на ногах.
Она смотрит так, словно беззвучно зовет его, хочет понять его мысли. Кривится и убирает кровь магией, впиваясь взглядом в его лицо. Сколько же он различает в ее глазах: страх, ненависть, боль, неверие, жажда, но ни капли чертового сожаления.
Она обманывала его, потому что ей это было нужно и он боготворил ее за это. Принимал ее всю, находя ответы на миллиарды вопросов, роящихся в своей голове, здесь и сейчас.
Она будто видела его впервые.
Обезумевший взгляд, упивающийся ее внутренним уродством. Она врала ему, зная, что он этого не простит. Жесткая ухмылка вырисовывается на его губах. Так, словно отголоски ее мыслей все еще бродят в его черепной коробке.
Преодолевая мышечные судороги и боль, — о да, она знала, что ему больно, — он поднимается с пола, чтобы подойти к ней, протягивая руки, касаясь пальцами ее кожи, чувствуя, как ее трясет.
Такой прекрасный, как самый убийственный яд.
Движение палочкой и он судорожно вдыхает горькое круцио, прибивающее его колени к полу, дробящее кости, рвущее его волю в клочки. Металлический вкус окрашивает губы, сделав их алыми от его крови, но заклинание продолжает истязать тело, такое слабое, чтобы ему противиться.
Когда ее рука ослабевает и магия истощается, он превозмогает судороги, чтобы подняться. Ловит ее затуманенный взгляд и проблески страха в обсидиановой глубине расширенных зрачков. Кажется, она не в себе, но стоит ему коснуться ее кожи, как на ее лбу вырисовывается едва заметная морщинка, и она толкает его, отпихивает и царапается, брыкается в его руках и ему ничего не остается как схватить ее за горло.