— Моя. — Его рык сливается со страстью поцелуев, терзающих ее рот. Сплетая его страсть с ее проклятыми безответными губами.
— Нет, — они шепчут бессильно, на грани слышимости, и она пытается вывернуться из его хватки, но он находит их снова и снова, заставляя ее тело дрожать. Сцеловывает соленые дорожки слез, зарываясь руками в ее волосы, чувствуя их аромат.
Осмысленность проявляется в ее взгляде, когда она вдруг притягивает его к себе, чтобы укусить, сильно, до металлического привкуса его крови на своих губах, отчаянно нуждаясь в ней, слизывая языком, сцеловывая и ненавидя.
— Моя, — стонут его губы в ее рот, желая добавить: проклятая лживая сука.
Но она не сможет понять его извращенный комплимент. Не сейчас.
Он улыбается как безумный, облизывая ее губы, чувствуя кожей ее внутреннюю истерику.
Ей хочется взвыть от ощущения несправедливости и одновременно с этим выдохнуть от бесконечного облегчения: он знает. Скрывать больше нечего и чувство великолепной свободы граничит с опустошением, когда он отодвигается от нее, чтобы рассмотреть.
Жадный взгляд скользит по ее телу, замирает, угадывая оттенки безумия в ее улыбке, ползет вверх, застывая на миндале ее глаз. Кажется, он видит ее всю: голую распятую душу, с кровоточащими стигматами, которых он не замечал. Боль сделала ее прекрасной. Уничтожила принципы, раскрыла, подарила свободу. Стало интересно, если убить в ней запрет, какой она станет? Раздвинуть ее границы, доводя до исступления.
Казалось, его одержимость наполнилась чем-то новым для нее, когда он опустился перед ней на колени, нежно касаясь ее бедер. Геллерт зажмурился от удовольствия, ощущая под пальцами гладкость ее сатиновой кожи, вдохнул сладкий манящий аромат, нежно касаясь губами внутренней стороны бедра.
Низ живота отозвался приятным спазмом. Она хотела оттолкнуть его, сбросить руки, проклиная новыми разрядами круцио, но не могла, потому что желала его самого и его прикосновений, терзающих ее своей нежностью.
— Смотри мне в глаза, — его хриплый шепот заставил ее задохнуться от нахлынувших ощущений.
В его взгляде читалась жадность и невысказанное обещание подарить ей то, в чем она так отчаянно нуждалась. Не просто разрядку краткого судорожного удовольствия, а нечто более значимое для них обоих…
Он обещал подарить ей свое преклонение.
Заведя ее ногу себе за плечо Геллерт коснулся языком нежной плоти, глядя, как искры тягучего возбуждения мелькают в ее радужках. Его язык невесомо заскользил вокруг клитора, втягивая его губами. Он сжимал его и посасывал, нежно прикусывая чувствительные складки, наслаждаясь солоноватым мускусом женского возбуждения.
Ее дыхание участилось и тихий гортанный стон отразился от стен кабинета создавая самую прекрасную, самую будоражащую мелодию для Геллерта.
Она пошатнулась, запустив пальцы в его платиновые волосы, когда ощутила касания к самым чувствительных ее точкам, будто он предугадывал ее желания, продолжая считывать мысли. И Гермиона подавалась навстречу, издавая тихие стоны удовольствия, но Геллерту было этого мало. Он хотел, чтобы она почувствовала свою власть, и он готов был стать горящей скрипкой в ее руках, лишь бы она, наконец, отпустила себя, сумев почувствовать вкус сладкой порочной свободы.
Он задрал голову вверх, чтобы она заметила блеск своей смазки на его губах, слишком пошло, возбуждающе стыдно. Улыбка мелькнула на его лице, когда ладонь накрыла ее пальцы, ощутив их трепет, заставив ее сильнее сжимать его волосы. Волна возбуждения бросила в жар, когда она поняла чего именно он от нее хочет. Могла ли она позволить себе такую роскошь — взять над ним контроль?
Она любила чувствовать мужское превосходство, и фактурное тело ее любовников давало лишь малую долю того, в чем она так нуждалось. Ей хотелось чувствовать силу, влияние, величие. Черт возьми, ей нравилось это слово, и Гермиона с удовольствием попробовала его на вкус. Геллерт Гриндевальд был великим и она всегда признавала это.
И это ее пальцы сейчас стягивали волосы на его затылке, чтобы направить его губы к себе между ног и, казалось, это сносит ей крышу.
— Геллерт, — этот тихий манящий голос заставлял желать ее еще больше, — Не отворачивайся, — проговорила слишком умоляюще и плаксиво.