Она не хочет, совсем не хочет с ним говорить, но молчание заставляет ее прокручивать в своей голове сцену за сценой и она возвращается мыслями к его алебастровой коже и рукам, блуждающим по ее телу. И наконец озвучивает свой вопрос, чтобы не думать об этом, вслушиваясь в мелодию его смеха.
Ему нравилась ее ревность. То, как она сравнивала себя с Мишель, то, как она соперничала с ней, сама того не подозревая.
Он подошел ближе, всматриваясь в пергамент в ее руках, и начертил руну с противоположной стороны круга.
— Не для всякой местности нужна карта, понимаешь? Особенно, если стены лабиринта чуть выше колена.
— О да, кажется, я понимаю. Ты только что унизил свою невесту, — едко произнесла Гермиона, выделив последнее слово.
Геллерт рассмеялся.
— Ты очаровательно пытаешься мной манипулировать. Еще немного и я поддамся твоим чарам, нарушив клятву верности, данную моей невесте, — ввернул волшебник, повторяя ее интонацию.
Возмущенно зыркнув в его сторону, Гермиона попыталась свести все к шутке:
— Надеюсь, ты понимаешь, что не обязательно использовать легилименцию, чтобы заставить девушку снова заниматься с тобой сексом?
Он не издал ни звука, но она могла поклясться, что его губы растянулись в улыбке.
— И как это связано? — задумчиво протянул волшебник, вычерчивая палочкой витиеватые символы.
— Заставил девушку думать о прошлом, предаваться ностальгии, а потом воспользовался уязвимостью, — ответила Гермиона, выводя черту.
— Надеюсь, я достаточно тебя утешил, — хмыкнул Геллерт.
Она закусила губу, отгоняя свежие воспоминания.
— Зачем тебя звал Михаэль?
— В наших рядах предатель, — нехотя ответил волшебник. — Кто-то спрятал в портьерах амулет, который должен был привлечь к нам авроров. Своеобразный сигнал бедствия — министерская игрушка для своих.
Гермиона задумчиво почесала кончиком палочки висок.
— У скольких гостей есть свои люди в министерстве?
— Почти у всех, — усмехнулся Геллерт. — Мы могли бы обнаружить магию, когда амулет активируют, но есть минус — он дает сильный сигнал и взрывается. Не получится сделать это тихо, а огласка нам ни к чему.
Гермиона кивнула. Она понимала, что несмотря на всю свою пышность, это собрание было началом эры Гриндевальда и сейчас слишком легко было устроить так, чтобы оно же стало его концом.
— Если спрошу, кто из твоих гостей достаточно тщеславен, чтобы увековечить себя, свергнув тебя в зачатке, снова получу ответ «кто угодно»?
— Ты совершенно права.
У Гермионы было к нему еще много вопросов, но на них абсолютно не осталось времени. Как только они закончат руновязь, нужно сразу же приступать к заклинанию, а дальше, видит Мерлин, остается только ждать.
Эту часть дневника было непросто расшифровать. Каждый символ имел несколько значений, и если один из вариантов обещал благополучный переход к следующему испытанию, несколько других — долгую и мучительную смерть.
Гермиона нашла среди бумаг заклинание, протягивая его Геллерту. Он кивнул, выражая свою готовность начать, и вдруг зацепился взглядом за разорванный рукав ее рубашки.
— Что это?
Гермиона коротко пожала плечами, не собираясь ему отвечать, но он перехватил ее локоть, крепко сжав его пальцами.
— Мне повторить вопрос? — что-то вспыхнуло в его взгляде, заставляя ее резко выдернуть руку и отступить на шаг.
Тревога. Эмоция, которую она не смогла распознать в первый момент, оказалась последней, которую Гермиона могла от него ожидать.
Господи, Геллерт Гриндевальд за нее переживает.
Ей казалось, после того, что произошло в кабинете, он уже ничем не сможет ее удивить.
Но она снова ошиблась.
— Я тебе потом объясню, — как можно мягче сказала Гермиона, доверительно заглядывая ему в глаза. — Я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать. Но сейчас нам нужно закончить начатое.
Она мягко коснулась кончиками пальцев напряженных скул, вкладывая в его руку смятый пергамент.
— Я запомню, — его дыхание обожгло кожу, скользнув по губам едва уловимым поцелуем.
Голос мага зазвучал словно ритуальное песнопение, заставляя каменный пол слегка вибрировать под воздействием магии. Руны переливались изумрудно-зеленым, растворяясь после прочтения. Казалось, магия прогрела атмосферу и сырой воздух погреба опалял легкие душным теплом, оседая на коже липкой испариной.