Один единственный выстрел. Убийца Королей толкнулся в плечо, отпуская на волю тяжёлый снаряд, дёрнулся вперёд и вверх и в сторону, заходясь в хороводе вибраций. А мир уже изменился. Главный Старейшина кобольдов рухнул, с головой похороненный под ворохом взметнувшихся тряпок. И только тонкие ноги-тростинки конвульсивно подергивались, оповещая всех и каждого, что уважаемый Старейшина мёртв, а не просто прилёг отдохнуть.
Немая пауза затянулась. Игроки будто заворожённые пялились на отплясывающего джигу мертвеца, а потом ситуация обострилась, резко и сразу до предела. Заголосили с обеих сторон и одновременно: обвинения, угрозы, приказы… Гаспар попытался отвести людей, но кто-то тут же сорвался, пролилась кровь и кобольд упал, хватаясь за рассечённое горло. Другие с яростным клёкотом ринулись мстить, люди ответили и завертелось… Картина сражения, неожиданного и вместе с тем ожидаемого, проявилась на сером фоне Лакконы крупными мазками магических спецэффектов.
Я удовлетворённо кивнул, видя как из тёмного провала, укрытые тенями, полезли дверги Кураша. Старый интриган подгадал момент идеально. Тут, посреди смешавшейся толпы жахнула вспышка белого пламени. Неугомонная богиня вступала в игру, показывая, что людей рано списывать со счетов.
Поднялся белёсый туман… И тут же рассеялся, со смертью очередного Старейшины, убитого в спину одним из двергов-повстанцев. В игроков ударили молнии… чтобы радугой вторичных разрядов сползти по щиту какого-то навыка. В ответ полетел огнешар, ударили арбалеты. Я видел Лазаря, окутанного аурой божественного пламени. Лука возвышался на голову над толпой, огромный двуручный меч мелькал в его руках словно игрушечный, разрывая тела кобольдов преимущественно пополам. Он что-то кричал Гаспару, окружённому выжившими телохранителями. Тела Старейшин растекались кровавыми лужами, игроки отступали под остервенелым натиском кобольдов, темношкурые дверги волчьей стаей кружили вокруг.
Выстрел. Лука проворно отскакивает, подставляя под удар паладина Фемиды. Лазарь вздрогнул, пошатнулся, уставился на вышедший из живота наконечник болта. А затем просто выдернул тридцатисантиметровое древко словно занозу и продолжил сражаться. Но этой заминки двергам хватило и, навалившись со всех сторон, они связали игроков боем в то время, как за спиною Гаспара неожиданно появился Кураш. Лука отчаянно бросился в его сторону, но сбитый с ног магией, не успел. Играючи разбросав немногочисленных телохранителей, Кас'Кураш как утёнку свернул Первожрецу шею. Одним движением забросив тело в пространственный артефакт, он так же быстро растворился в стонущем воздухе.
Работа была закончена. Сложив арбалет, я медленно побрёл прочь. Насмешник ветер бросал мне в спину звуки затихающей битвы. Ещё одна маска сходила со сцены.
Лютый, Навуходоносор, Марико. Один — невзрачный обыватель с душой поэта, в которой не было места страху. Лишь одного боялся дурак — остаться безвестным. Другой — неуверенный, даже кроткий в спокойной обстановке, в бою всегда показывал себя вне всяких похвал. Предатель? Скорее, жертва сложившихся обстоятельств. На его месте я поступил бы также, но он мёртв, а я жив — в этом и отличие между нами. Следом… Глупая девчонка, почти подросток, импульсивная, независимая и ранимая, она, по крайней мере, пыталась сопротивляться. И того трое, те кто прошёл со мной этот путь теперь лежали рядком, слабо покачиваясь на деревянном плоту: тихие, безучастные, мёртвые.
Не поленился и нарубил сухих веток, взгромоздив над телами небольшой курган для костра. На погребальном ковчеге должно быть тепло. Оттолкнувшись от берега, я запрыгнул на самый край, где оставалось немного места для живого. Уродливое самодельное весло, почти не тревожа поверхности озера, загребло воду. Управляться шестом было бы посподручнее, но чего нет, того нет. Впрочем, я не спешил. Обряд требовал уважения, а не легкомысленной торопливости. Я сам придумал его, сам же наделил смыслом, сам и исполню теперь, посвятив непонятно каким богам или демонам.
Нет, я не стал вдруг сентиментальным слюнтяем и в иных обстоятельствах без лишних затей бросил бы тела на прокорм местной фауне. Но в изменённом стимуляторами сознании я находил удовольствие в чувстве философской завершённости момента. Мы сами создаём себе идолов. Моим идолом, кажется, становилась смерть.