— С какого буратины дровишки? — поинтересовался я ради проформы.
— Так, драть! Веруны раздавали!
— А ты и взял?
— Ну так, вещь же!
— Ну и правильно сделал. Да, всё спросить хотел. Сколько тебе лет, Налим?
— Сороковник справил недавно, — охотно ответил тот.
— А выглядишь так, будто недавно похоронили. Впрочем, ладно, с тобой понятно. После сорока жизнь только начинается, так что у тебя, считай, молодой, растущий организм. — Пройдоха заулыбался. — Меня другое заботит, хотя, по чести сказать, не должно. Фродо, ты, кажется, ходил катать камни, а затем вы слушали проповедь и причащались, чем бог послал… Я ничего не упустил?
— Вроде нет, — хмуро ответил тот.
— Так утоли моё любопытство, друг любезный. Камни давали сдачи? Или хлеб насущный пришлось добывать с боем? Что с лицом, Фродо?
— Упал, — буркнул парень, стыдливо пряча физиономию, на которой расцветал оттенками синего смачный синяк. У разбитой губы запеклась кровь, ухо грозило в скором времени распухнуть, как чебурек.
— Сколько раз? — участливо уточнил я. Налим глупо хихикнул, едва не подавившись опилками, и Фродо с чувством треснул его по спине.
— Закусился с одними шакалами, — блеснул он злыми глазами. — Это моё дело, Линч. Я сам с ними разберусь.
— У шакалов есть клички? Ареал обитания? Особые приметы? — терпение без того не ангельское, стремительно меня покидало.
— Да чё тут непонятного, драть. Арабы его подкараулили, собаки! Хотели, чтобы этот дундук с ними остался, вроде как единоверец, а он не пошёл.
— Налим, кто тебя просил, да? Я тебе трус, что ли? Моё дело, сказал, разберусь, да…
— Нет, — покачал я головой, поднимаясь на ноги. — Уясни вот что, Фродо. Твоя тонкая душевная организация меня не волнует. Я не сентиментален. Но, пока ты со мной, оскорбление тебе — это оскорбление мне. Пошли. Налим тоже. Навух на хозяйстве.
— Что ты собираешься делать? — однорукий копейщик с тревогой смотрел на меня.
— Понятия не имею, но что-то сделаю точно.
Уроженцев Аравийского полуострова и иже с ними в лагере было немного. Новых Богов они отрицали, а старые по давней привычке не обращали на них никакого внимания. Обнаружив себя в меньшинстве, на позиции всеобщих изгоев, исламисты тесно держались друг друга, с высокомерием и опаской поглядывая на всех, кто, по их мнению, предал заветы истинной веры.
Исповедующим ислам в некотором роде не повезло. Закостеневшие в своих религиозных предрассудках, они оказались один на один с необходимостью нелёгкого выбора: изменить обстоятельства или подстроиться, изменившись самим. Для первого не хватало возможностей, для второго — желания. У «староверов» христианского мира был Исайа, у арабских исламистов не было никого и ничего, кроме дюжины новичков и кичливого гонора, на который они не имели морального права. Если ты слаб — знай своё место или готовься столкнуться с последствиями.
— Куда собрался, неверный? Таким, как ты, здесь не рады, — молодой араб заступил мне дорогу. Чёрные глаза сверкнули, отражая рассеянный свет, губы скривились в брезгливой ухмылке. Я равнодушно взглянул на него и продолжил идти, будто не видел перед собою препятствия. Первый уровень, едва заметный ментальный отклик. Он либо уберётся с дороги, признав свою слабость, либо… В любом случае, говорить мы будем потом, и не с ним. Точно не с ним…
— Стой, кому сказано! — протянул он руку, собираясь не то оттолкнуть, не то ухватить за грудки. Я засадил черномазому бесхитростным правым прямым по лицу и, перехватив руку, броском через бедро отправил араба в короткий полёт. По мухам не стреляют из пушки, оружию и навыкам в этот раз должно остаться в ножнах. А полезут за ковырялками — значит, сами себе злобные буратины.
— Налим, попроси его позвать своих друзей. А то они что-то стесняются, — бросил я, предвкушая хорошую драку. Ментальные отклики по меньшей мере четырёх целей дразнили оголённые нервы моего восприятия. Налима долго уговаривать не пришлось. Блеснуло лезвие страшного тесака, и араб заголосил, как освежеванный заживо поросёнок, испугавшись одного только вида мясницкого инструмента. Резать безоружных я строго-настрого запретил. Впрочем, долго надрывать горло, призывая братьев на помощь страдающему за свою наглость арабу не пришлось.