– Скажи мне, Гус, жутко было расти без отца? – внезапно спросила она.
– Да, но...
– Смог бы ты когда-нибудь устроить то же самое для своих детей?
– Что?
– Смог бы ты когда-нибудь заставить их расти без отца или променять нынешнего на «отца по выходным», навещающего их дважды в месяц?
Он хотел сказать «да» этим глазам, очень хотел; и знал, что они хотят это «да» услышать, но слово увязло у него на губах, и он запнулся.
Впоследствии он часто размышлял о том, что, не запнись он, слово «да» могло быть произнесено, и размышлял о том, куда бы завело его это простенькое «да». Но «да» он так и не сказал, несколько секунд он не говорил ничего, и тогда губы ее раскрылись в улыбке, и она заговорила вместо него:
– Конечно, не мог бы. Вот за такого мужчину я и хочу выйти замуж и хочу иметь от него детей. Мне бы тебя повстречать... нет, не три года, а «три ребенка» назад... Ну, как насчет того, чтобы подбросить меня в участок?
Попытаюсь отпроситься у лейтенанта домой. Раскалывается голова.
Должно быть, ему следовало что-то сказать, но, чем больше он раздумывал, тем бессмысленней казались ему какие-либо слова. Разум его был в полнейшем смятении, когда он притормозил у участка. Пока Люси брала из машины свои вещи, он решил, что теперь же, не откладывая, вот прямо сейчас он встретит ее у ее же автомобиля и скажет ей... Скажет ей что-нибудь. И тогда они в конце концов к чему-нибудь придут... А если не сделать это сейчас же, он не сделает это никогда. Самая жизнь его, нет, его душа – все будто зависло над пропастью...
– А-а, Плибсли, – произнес лейтенант Дилфорд, появляясь в дверях и маня Гуса рукой.
– Да, сэр? – сказал тот, входя в кабинет дежурного офицера.
Присядь на минутку, Гус. У меня для тебя дурные новости. Звонила твоя жена.
– Что произошло? – спросил Гус, вскакивая на ноги. – Дети? Что-то стряслось?
– Нет, нет. Жена и дети в порядке. Да ты присядь.
– Моя мать? – спросил он, сразу устыдившись, что испытал облегчение, узнав, что то его мать, а не дети.
– Твой друг Энди Кильвинский, Гус. Давным-давно, когда я работал еще в Университетском, я был с ним неплохо знаком. Твоя жена сказала, что вечером ей позвонил какой-то адвокат из Орегона. Кильвинский завещал тебе несколько тысяч долларов. Он мертв, Гус. Застрелился.
Какое-то время он слышал монотонно бубнящий голос лейтенанта, потом поднялся и пошел к дверям, а лейтенант все кивал и что-то говорил ему, словно бы одобряя. Только Гус ничего не понимал. Ноги едва держали его, когда он спускался по лестнице и брел к своей машине. Он выехал со стоянки и выбрался на шоссе, ведущее к дому, и только теперь наконец зарыдал и подумал о Кильвинском. Он рыдал, оплакивая его. Голова его склонилась в муке, и он вне всякой связи подумал о сегодняшнем мальчишке и обо всех детях, лишенных отцов. Он перестал различать впереди дорогу и начал думать о себе, своем горе, стыде, позоре и гневе. Слезы хлынули из глаз потоком.
Он подрулил к обочине, а слезы жгли его, и тело содрогалось конвульсиями, исходя рыданиями по всей этой безмолвной и ничтожной жизни. Он уже не знал, кого оплакивает, он больше не заботился об этом. Он рыдал, он был одинок...
18. ТОРГАШ
– Я рад, что меня послали на Семьдесят седьмую улицу. Очень даже, – сказал Дьюгэн, румяный щупленький новобранец, вот уже целую неделю бывший напарником Роя. – Чему я только не выучился, пока работал в негритянском округе! К тому же меня натаскивали отличные партнеры.
– Семьдесят седьмая ничуть не лучше и не хуже других районов, – сказал Рой, размышляя о том, что его черед радоваться наступит тогда, когда солнце опустится за Портовую автостраду, когда начнет спадать жара и когда форма не будет так противно липнуть к телу.
– Ты сам здесь уже порядочно. Рой?
– Месяцев пятнадцать. Дел тут хватает. Вечно что-нибудь случается, так что дел хватает. Посидеть да подумать здесь некогда, потому и время летит.
За это я его и люблю, этот округ.
– А в белом когда-нибудь работал?
– В Центральном, – кивнул Рой.
– Ну и как? Есть разница?
– Там все идет медленнее. Преступность пониже, потому и медленнее. И время медленно ползет. А так – то же самое. Все люди – кровожадные ублюдки, просто тут они чуть смуглее.
– Ты давно вернулся в строй, Рой? Можешь не отвечать, если неприятно вспоминать. Не успел я сюда перевестись, тут только и было разговоров, что о твоем ранении. Не думаю, чтоб многим удавалось выкарабкаться после того, как они получали в живот такой заряд дроби.
– Да, удавалось немногим.
– По-моему, ты терпеть не можешь об этом рассказывать.
– Не то чтобы терпеть не могу, просто осточертели все эти разговоры. За пять месяцев, что я сидел за конторкой и плевал в потолок, единственной моей обязанностью было пересказывать эту долбаную историю каждому встречному-поперечному. Тысячу раз объяснял всякому любопытному полицейскому, как же меня угораздило так оплошать и подставить кишки под целый пуд черных шариков. Мне попросту осточертело. И если ты не настаиваешь...
– Ох, да нет же, Рой. Я тебя прекрасно понимаю. Ну а сейчас-то, сейчас с тобой все о'кей? То есть, я хочу сказать, что, если тебе вздумается когда-нибудь передохнуть, я с удовольствием не только сяду за руль, но заодно поведу и всю документацию.
– Со мной все о'кей, Дьюгэн, – засмеялся Рой. – На прошлой неделе я сыграл три игры в гандбол, в настоящий гандбол, а не в какие-то там поддавки. Физически со мной все в полном ажуре.
– По мне, я просто счастлив, что рядом такой опытный напарник, прошедший и огонь и воду... Случается, я задаю слишком много вопросов, так это оттого, что порой мне в одиночку бывает не совладать с огромной ирландской пастью, что у меня под носом.
– Ладно-ладно, напарник, – улыбнулся Рой.
– Когда пожелаешь, чтоб я заткнулся, просто обмолвись словечком и...
– Ладно, напарник.
– Двенадцать-А-Девять, Двенадцать-А-Девять, ищите женщину, рапорт четыре-пять-девять, южная Вермонт-авеню, восемьдесят-три-двадцать-девять, квартира "Б" – «Базар».
– Двенадцать-А-Девять, вас понял, – сказал Дьюгэн, и Рой свернул в расчерченный смогом оранжево-красный закат и неторопливо направился по нужному адресу.
– Раньше, еще на гражданке, я считал, что большинство ограблений происходит по ночам, – сказал Дьюгэн. – А теперь думаю, что львиная доля приходится на дневное время, когда никого нет дома.
– Так и есть, – сказал Рой.
– Мало кто из воришек решается залезть в квартирку, набитую народом, верно?
– Слишком опасно, – подтвердил Рой, закуривая сигарету, теперь, когда стало прохладнее, вкус ее оказался приятней, чем у предыдущей.
– Хотел бы я прищемить хвост какому-нибудь наглому воришке. Может, сегодня повезет?
– Может быть, – ответил Рой, сворачивая с Флоранс на Вермонт-авеню.
– Собираюсь продолжить учебу, – сказал Дьюгэн. – С тех пор как демобилизовался из флота, я спихнул несколько зачетов, но теперь всерьез возьмусь за ум, а как получу диплом, подамся в полицейскую науку. Сам-то ты учишься, Рой?
– Нет.
– И никогда не учился?
– Прежде – да.
– А как с дипломом? Есть хороший задел?
– Зачетов двадцать.
– И все? Потрясающе. На этот семестр запишешься?
– Слишком поздно.
– Но заканчивать ты все же намерен?
– Ну конечно, – сказал Рой, и снова у него в желудке вспыхнул костер, затем подступила тошнота. Несварение всегда теперь вызывало приступы тошноты. На желудок уже надежды нету, думал он, а тут еще этот новичок с горящими глазами. От его занудства меня скоро понос прихватит. И эта невинность. От нее же рехнуться можно...
Ничего, это у него пройдет, размышлял Рой. Не вдруг, но постепенно.
Время, главный воришка, понемногу, каплю за каплей, выцедит из души всю невинность; вот так же таскает сова из гнезда птенца за птенцом, покуда оно, гнездо, не захлебнется ужасом в собственной пустоте.
– Похоже, напарник, приехали, – сказал Дьюгэн, надевая фуражку и распахивая дверцу прежде еще, чем Рой затормозил.
– Хотя бы дождись, когда колеса остановятся, – сказал Рой. – Мне вовсе не хочется, чтобы ты ломал себе ногу. Куда спешить? Обычный вызов по рапорту.