Арестовали трех алкашей. Один из них, тряпичник, валялся у стены за тремя переполненными мусорными контейнерами и чуть не остался незамеченным. В костлявой руке он держал полуобглоданное коричневое яблоко, но двигаться был не в силах, так что пришлось волочить его до самого фургона, а после закидывать в кузов: он рухнул с чавкающим сочным звуком. Другие пьяницы, расположившись на скамейках по бортам, казалось, даже не замечали вонючего похрапывающего свертка у своих ног.
Пропатрулировав по Сто третьей, выехали на Уилмингтоновскую. Не прошло и получаса, как фургон был набит до отказа шестнадцатью мужичками, в каждой из дежурных машин их сидело не меньше трех. Беттертон помахал Рою рукой и устремился к Портовому шоссе, спеша в деловую часть города и предоставив фургончику медленно громыхать и, позвякивая, катиться дальше в полном одиночестве.
– Должно быть, там сзади не очень-то им удобно, – сказал Дьюгэн, – наверно, мне следует ехать еще медленнее.
– Они упились до полного бесчувствия, – ответил Рой, и эта мысль показалась ему весьма занятной. – Не сворачивай на шоссе, – сказал он. – Лучше поедем в объезд. Но сначала заскочим на Хуверовскую.
– Зачем?
– Хочу звякнуть в участок.
– Можем мимо него проехать, Рой, – сказал Дьюгэн.
– Я хочу позвонить. Нет смысла туда заезжать. Это не по пути.
– Да ведь твоя любимая будка нам тоже не по пути. По-моему, ты можешь воспользоваться и любой другой.
– Пожалуйста, делай, как я сказал, – медленно произнес Рой. – Я всегда пользуюсь одной и той же телефонной будкой.
– Кажется, я догадываюсь почему. Не такой уж я остолоп. Не поеду я к той будке.
– Делай, как я сказал, черт тебя дери!
– Ну хорошо, только не желаю я больше с тобой работать. Я боюсь с тобой работать, Рой.
– Вот и прекрасно. Завтра же сходи и скажи Шуманну, что мы с тобой не сошлись характерами. А хочешь, я ему скажу. Или скажи ему сам что хочешь.
– Истинной причины я не назову, можешь не беспокоиться. Я не доносчик.
– Истинная причина? А что, дьявол тебя возьми, это такое? Если тебе вдруг удалось это вычислить, поделись сперва со мной, Шуманн потерпит.
Пока Дьюгэн покорно вел фургон по указанному адресу, Рой сидел в полном молчании. Когда они остановились на обычном месте, он подошел к будке, попытался всунуть в замок ключи от машины, потом – ключ от квартиры, и только затем настала очередь ключа от телефонной будки. Это показалось ему очень забавным и восстановило его доброе настроение. Он отпер дверцу и пил, не отрываясь от горлышка, пока не проглотил последнюю каплю. Потом швырнул бутылку через изгородь, как и поступал всякий раз, сделав «последний вечерний звонок». Возвращаясь к машине, он громко расхохотался, представив себе, что думает хозяин дома, обнаруживая каждое утро в цветочной клумбе пустые бутылки.
– На Центральную авеню, – распорядился Рой. – Хочу проехаться по Ньютон-стрит и поглядеть, не встречу ли там знакомых ребят.
Язык у него уже слегка заплетался. Но до сих пор с ним не случалось никаких эксцессов. Он всегда был очень осторожен. Сунув в рот три свежие резинки, он закурил. Дьюгэн вел машину и не говорил ни слова.
– Работать в этом округе было просто здорово, – сказал Рой, глядя на сотни негров, торчавших на улицах даже в столь поздний час. – Никто никогда не уходит домой с Ньютон-стрит. В пять утра на ней полным-полно народа. Я здесь многое понял. Был у меня напарник, звали его Уайти Дункан.
Он многому меня научил. А когда я болел, он приходил меня навестить. Не слишком-то часто ко мне заглядывали полицейские, а он вот приходил проведать. Уайти появлялся раз пять или шесть и приносил мне журналы и сигареты. А несколько месяцев назад умер. Чертов пьяница. И умер от цирроза печени, как какой-нибудь чертов пьяница. Несчастный старый пьянчуга. Он тоже любил людей. По-настоящему их любил. А что может быть хуже для пьяницы? Что может скорее его прикончить? Несчастный, старый, толстый сукин сын.
Рой снова задремал, потом проверил свои часы. Когда они избавятся от алкашей и вернутся в участок, дежурство как раз подойдет к концу, тогда он сможет переодеться и отправиться к ней. Он уже не слишком жаждал ее тела, но зато глаза... Ее глазам он мог бы рассказать очень многое, он хотел им многое рассказать. На углу Двадцать второй и Центральной он увидел гигантскую толпу.
– Вот место, где ты всегда сумеешь загрузиться алкашами по самую крышу, – сказал Рой, замечая, что у него начинает неметь лицо.
Дьюгэн притормозил, чтобы пропустить пешеходов, и тут Роя посетила веселая идейка.
– Эй, Дьюгэн, знаешь, что мне напоминает этот фургон? Такой же был у одного торгаша-итальянца; когда я был маленьким, он продавал овощи на нашей улице. Может, его фургончик был малость поменьше, но тоже был выкрашен в синий цвет и закрыт, как наш с тобой. Итальяшка колотил кулаком по борту и орал: «Яб-блоч-чки, ре-ди-ска, огур-рр-чи-ки... Подбегай, налетай, раскупай!» – Рой буйно расхохотался, а беспокойный взгляд Дьюгэна заставил его уже завыть от смеха. – Поворачивай налево, быстро, и езжай на ту стоянку, где толпятся и травят байки все эти задницы. Сейчас же езжай туда!
– Но для чего, Рой? Проклятье, да ты совсем пьян!
Рой потянулся через всю кабину и, не переставая смеяться, резко дернул руль влево.
– Ладно, ладно, поедем туда, – сказал Дьюгэн, – я так и сделаю, но имей в виду: с завтрашнего вечера и навсегда отказываюсь с тобой работать, ты слышишь?
Рой подождал, пока Дьюгэн, рассекая по пути встревоженные кучки бездельников и вынуждая их плестись к следующему проезду и на улицу, не выберется на середину стоянки. Еще несколько алкашей разбежались перед фургоном во все стороны. Рой высунулся в окно, похлопал трижды по стенке синей колымаги и закричал:
– Ниг-геры, ниг-геры, ниг-геры... Подбегай, налетай, раскупай!..
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
АВГУСТ, 1965
19. ОЧЕРЕДЬ
Среда выдалась препаршивая. Не веря своим ушам, холленбекские полицейские вслушивались в поток позывных, заполонивших эфир, и голоса их коллег из участка на Семьдесят седьмой, требующих помощи и содействия.
– Начинается бунт, – сказал Блэкберн. Хоть они и были с Сержем заняты сегодня патрулированием, но, сидя как на иголках в дежурной машине, не могли сосредоточиться ни на чем, кроме вестей о том, что творится сейчас в юго-восточной части города.
– Не думаю, что это будет настоящий бунт, – сказал Серж.
– Говорю тебе, он начинается, – повторил Блэкберн, и Серж подумал: может, он и прав. Обезумевшие голоса операторов посылали автомобили сразу из нескольких дивизионов на Семьдесят седьмую, где как на дрожжах росли толпы, заполонившие уже Сто шестнадцатую улицу и Авалонский бульвар. К десяти часам на углу Империал и Авалона был установлен командный пункт и сформирован патруль, занявший круговую оборону. Сержу стало очевидно, что задействованных полицейских сил явно недостаточно, чтобы справиться со все ухудшающейся обстановкой. – Говорю: начинается, – сказал Блэкберн. – Пришел черед Лос-Анджелеса. Будут жечь, палить и жарить на кострах.
Дьявол! Давай-ка выбираться к какому-нибудь ресторанчику, поближе к жратве. Сегодня ночью мы домой не попадем, как пить дать.