Хищник? Жертва? Вовсе он ей не нужен. Во всяком случае, нужен совсем не так, как он радостно себе воображал. По-другому. Когда же, черт его дери, научится он не ошибаться, хотя бы в ком-то или в чем-то? И вдобавок ко всему – к головной боли, от которой трещат мозги, к свитому в рог от тревоги желудку, в котором еще бурлит виски, к двум часам оглушающей дремы, – вдобавок ко всему он собирается... Собирается сам не знает куда, где ему могут понадобиться все его силы, до последней ничтожной капли, вся его находчивость и сообразительность, могут понадобиться для того, чтобы спасти себе жизнь...
Когда с этим безумием на улицах будет покончено и все образуется, он женится на Пауле, подумал Серж. Он возьмет за ней столько приданого, сколько предложит ее папаша, и будет исполнять роль отца семейства в каком-нибудь аккуратном домишке и вовсю наслаждаться дарованным уютом и комфортом. Короче, будет жить в свое удовольствие. И будет подальше держаться от Марианы. Да и что он в ней нашел? Юность да девственную невинность, что еще мог увидеть в ней в меру испорченный выродок-гедонист?
Теперь-то ясно, что томиться и изводить себя из-за нее – чистая глупость, дурная романтика, ведь, по сути, оказалось, что она отняла у него больше даже, чем он имел. Сомнительно, что сейчас, вот в этот самый момент, она чувствует себя такой же несчастной, каким чувствует себя он. Тут Серж вдруг подумал: пусть меня пристрелят, пусть меня пристрелит какой-нибудь черный сукин сын. Я не способен обрести мир и покой. А может, ничего такого и нет в действительности. Может, такое бывает лишь в романах.
Он обнаружил, что не в силах защелкнуть пряжку на своем Сэме Брауне, и вынужден был сменить паз. В последнее время он пил больше обычного, а с тех пор, как принялся ухаживать сразу за двумя, и в гандбол играл куда реже. Чтобы застегнуть обе пуговицы на поясе синих штанов, пришлось втянуть живот. Нет, в плотно пригнанной толстой шерстяной форме он выглядит по-прежнему стройным, подумал Серж, решив сосредоточиться на таких обыденных и мелких проблемах, как растущий живот: сейчас он не может позволить себе погрязнуть в трясине депрессии. Сейчас ему предстоит влезть в такую переделку, в которой еще не бывал ни один полицейский в этом городе; не исключено, что его желание умереть встретит горячий отклик в сердце какого-нибудь фанатика, который дарует ему полное избавление с искренним удовольствием. Серж знал себя достаточно хорошо, чтобы знать и другое: умирать он боится определенно, а потому, вероятно, не очень того и жаждет.
Не доехав пяти миль до Уоттса, Серж увидел дым и тут только осознал истинность слов полицейских, повторяемых ими вот уже двое суток: это пожарище не долго будет скучать на Сто шестнадцатой улице, и даже на Сто третьей его не удержать. Оно кинется пылать по всему южному району. В такой жаре форма сделалась невыносима, солнечные очки и те не помешали солнцу резать как по живому глаза и кипятить его мозги. Он взглянул на лежащий рядом на сиденье шлем и от одной мысли, что придется напялить его на голову, содрогнулся. Он проехал по Портовому шоссе к Флоренс-авеню, потом свернул на юг к Бродвею и выбрался к участку на Семьдесят седьмой, где царил настоящий хаос, впрочем, ничего другого он и не рассчитывал тут застать. Десятки полицейских машин поминутно то прибывали сюда, то отправлялись отсюда в разных направлениях; бесцельно бродили в поисках охраны, способной сопровождать их до передовой, газетчики; вой сирен карет «Скорой помощи», вой сирен пожарных машин и вой сирен дежурных полицейских автомобилей слились воедино. Как можно ближе приблизившись к участку, Серж оставил машину на улице. Говоривший разом по двум телефонам дежурный полицейский, чувствовавший, похоже, себя ничуть не лучше Сержа, яростно замахал ему рукой в сторону кабинета начальника смены. Он был битком набит полицейскими и репортерами. Потный сержант с лицом, смахивавшим на сушеное яблоко, тщетно взывал к ним, прося освободить помещение. Единственным, кто, казалось, хоть что-то понимал в этом бедламе, был плешивый лейтенант с четырьмя полосками за выслугу лет на рукаве. Он сидел за конторкой и невозмутимо попыхивал кривой коричневой трубкой.
– Дуран из Холленбекского дивизиона. Отдел по делам несовершеннолетних, – представился Серж.
– Вот и отлично, парень, скажи-ка мне свои инициалы, – попросил лейтенант.
– С, – ответил Серж.
– Порядковый номер?
– Один ноль пять восемь три.
– Холленбек, отдел по делам несовершеннолетних, говоришь?
– Так точно.
– Вот и отлично, теперь ты будешь зваться «Двенадцать-Адам-Сорок-пять».
Впрягайся в упряжку к Дженкинсу из Портового и Питерсу из Центрального.
Найдешь их на автостоянке.
– Машина на троих?
– Еще пожалеешь, что не на шестерых, – сказал лейтенант, делая запись в вахтенном журнале. – Захватишь два ящика патронов у сержанта, он ждет вас на улице у тюрьмы. Удостоверься, что в машине имеется один карабин да лишний ящик патронов к нему. А ты, паренек, из какого будешь дивизиона? – обратился лейтенант к пристроившемуся за Сержем невысокому полицейскому в огромном, явно не по размеру, шлеме. И тут Серж узнал в нем Гуса Плибсли, учившегося вместе с ним в академии. Он не видал его около года, но останавливаться не стал. Глаза у Плибсли были голубые и круглые, как всегда. Интересно, подумал Серж, неужто я выгляжу таким же напуганным?
– Ты садись за руль, – сказал Серж. – Я не знаю этого округа.
– Я тоже, – ответил Дженкинс. У него все время прыгал кадык, а глаза часто мигали. Серж имел возможность убедиться, что он не единственный здесь, кто предпочел бы оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.
– Питерса знаешь? – спросил он.
– Только что познакомились, – сказал Дженкинс. – Побежал в сортир оправиться.
– Пусть он и ведет, – сказал Серж.
– Меня устраивает. Хочешь карабин?
– Можешь оставить его себе.
– По мне, так лучше залезть, не откладывая, под одеяло и прижаться щекой к плюшевому мишке, – сказал Дженкинс.
– Это он? – спросил Серж, ткнув пальцем в сторону направлявшегося к ним широченными шагами долговязого мужчины. Как на шарнирах, подумал он, оценив походку и глядя на короткие брючины, едва доходившие до щиколоток, и на манжеты рубашки, терзавшие предплечья. Сложен тот был совсем неплохо, Сержа это вдохновило. Дженкинс оказался менее впечатлительным. В самом деле, прежде чем они снимутся с этого наряда, наверняка и лишний центнер мускулов им в тягость не покажется.
Когда они пожали друг другу руки, Серж сказал:
– Мы тут выбирали шофера, так вот – тебе повезло. Ты не против?
– Ладно, – ответил Питере. На рукаве у него белели две полоски, что делало его старшим в их машине. – А кто-нибудь из вас, ребята, знает этот округ?
– Никто, – сказал Дженкинс.
– В таком случае мы с вами в равном положении, – сказал Питере. – Давайте-ка двинемся, пока я не договорился до нового поноса. Одиннадцать лет на этой работе, но никогда прежде не видал того, что тут вчера творилось. Кто-нибудь из вас был тут прошлой ночью?
– Я – нет.
– А я торчал на укреплениях в Портовом участке, – сказал Дженкинс, качая головой.
– Тогда подтяните складки на своих задницах и хорошенько схватитесь за сиденья, потому что, говорю вам, вы не поверите, что это Америка. Я видел такое в Корее, там – да, но только это – Америка.
– Лучше кончай, а то договоришься до моего поноса, – сказал Дженкинс с нервным смешком.
– А насчет поноса – не успеешь и пару раз моргнуть, как научишься срать, не задевая проволоки, даже через москитную сетку, – сказал Питере.