– Он меня за руку, а я его зубами за нос. Отгрыз, – спокойно объясняет Вася. – Правда, и барбос мне хваталку почти перекусил. – Рыбак поднимает левую руку в качестве доказательства, но под одеждой и в темноте все равно ни черта не видно.
– А что за собака?
– Хрен его знает. Большая такая, лохматая. Может, кавказец. Он визжит, хочет назад отползти, но зубы в моей руке застряли. А я на носу у него повис, вцепился своими челюстями. Такой вот хоровод. Охранники ржут. Как нас разняли, не помню уже.
– Да ну, – сомневается Тракторист. – Кавказец тебя самого пополам перекусил бы, не то что руку. Видел я их там, в горах, здоровенные, как телята.
– А дальше-то что? – интересуется Жгут.
– Думал, прибьют или подождут, пока сам кончусь из-за руки. Но подлечили, сюда вот привезли. Здесь фуфел один все интересовался, правда ли я собаке нос откусил. Ржал долго. Ну, говорит, дадим тебе возможность свой подвиг повторить.
– Где чалился-то? – интересуется Жгут.
– В первую ходку под Ангарском. Много зон потом объехал.
Жгут с Васей начинают перетирать свои темы, ищут общих знакомых. Из этого можно сделать вывод, что Жгут и сам из сидельцев.
Про себя он ничего рассказывать не стал.
– Да чего говорить-то? Сдал меня сюда один кент. Сука. Мне бы только выбраться!..
В голосе Жгута столько ненависти, что коварный кент непременно должен сейчас проснуться на другом берегу зимней ночи от внезапного кошмара.
– Один дежурит у выхода в коридор, второй – у камина, – командует Леха. – Потом меняемся.
– А по сколько дежурим? Часов же нет, – спрашиваю его я.
– Действительно. – Морпех чешет затылок. – Ладно, я у выхода лягу, сам покараулю.
– Типа ты в подвале не выспался, – ехидничает Жгут.
Спать пока совсем не хочется. Слишком долго мы находились в своеобразном событийном анабиозе.
– Вы как хотите, а я посплю. Завтра день тяжелый. Будете ложиться – меня разбудите, – говорит Краб, залезает под пышное одеяло, вытащенное из номера, и почти мгновенно засыпает.
Солдат спит, служба идет. Разговор наш течет уже совсем вяло. Коньяк делает свое дело. Я как-то незаметно для себя отрубаюсь.
Просыпаюсь от того, что кто-то крепко берет меня за плечо. Надо мной стоит Краб и показывает, помахивая ладонью снизу вверх, поднимайся, мол. Чего? Да, мое время дежурить.
В зале, несмотря на окна, заткнутые одеялами, и огонек в камине, жутко холодно. Краб подбрасывает в очаг пару досок от какой-то тумбочки и отключается.
Снаружи по-прежнему глухая ночь. Зимой светает поздно, точно определить время по этому признаку не получается. С равной долей вероятности может быть и пять часов утра, и шесть, и семь.
Закутавшись в одеяло как индейская скво, я сажусь на пол у выхода в коридор. Красный отсвет камина падает на кусок стены с какой-то картиной на ней. Я различаю корму старинного парусника. Он уплывает во тьму коридора, а там пока полная терра инкогнита.
Я сижу лицом в том направлении, откуда мы пришли. Напасть на меня с равной вероятностью кто-нибудь может с любой стороны, но мне лень шевелиться. Ковровая дорожка отлично гасит звук шагов по коридору, поэтому мне приходится постоянно напряженно прислушиваться. Стоит мертвая тишина.
И вдруг мне на ухо кто-то еле слышно говорит:
– Малейшее движение, звук – сразу стреляю. Понял – кивни.
Никакой разумной альтернативы этот голос мне не оставляет. Я киваю, ощущая себя ежиком в тумане, с которым говорит неизвестно кто. На мой затылок через одеяло давит что-то тяжелое. Пятно контакта размером примерно с дульную поверхность пистолетного ствола.
– Ползи на заднице за угол! – интимным шепотом командует тот же голос.
– А вот хрен тебе! – кричу я. – Братва, шухер!
Я вскакиваю на ноги, разворачиваюсь для атаки и ловлю расправленной грудью девятимиллиметровую пулю, выпущенную из пистолета Макарова.
На помощь мне вскакивают бойцы. Впереди Леха Краб, молниеносный в броске, как рыба-меч. Коварные захватчики повержены, раздавлены и размазаны по ковровому покрытию.
– Спи спокойно, Гек, – говорят они моему бездыханному телу. – Мы за тебя отомстим!
Вот примерно такая схема действий разворачивается у меня в голове. Я остро ощущаю, насколько она нежизнеспособна, поэтому, ни слова не говоря, слегка перебираю ногами, двигаю ягодицами, начинаю вялое перемещение в темноту, за угол каминного зала. Торопиться мне некуда. Судя по всему, в темноте ничего хорошего меня не ждет. Слава богу, что сразу не прирезали.