Я же чувствовал себя экспонатом в кунсткамере. «Смотрите, вот человек, который умеет сжигать армии». Я заставил себя выдавить некое подобие улыбки, кивал, но внутри нарастала глухая, свинцовая усталость. Это была не физическая усталость. Это была усталость души.
У входа в донжон, главную башню крепости, нас ждала Элизабет. Девушка уже успела скинуть доспехи, пока мы принимали поздравления. Она стояла в окружении своих офицеров и сира Гаррета, коменданта крепости. Без шлема, её светлые волосы, собранные в тугую косу, казались золотыми в лучах заходящего солнца. Она просто стояла и ждала. И в её неподвижности было больше власти и достоинства, чем во всём этом оглушительном рёве толпы.
Когда я спешился, с трудом заставив непослушные ноги двигаться, она сделала шаг мне навстречу, и её офицеры почтительно расступились. Она подошла вплотную, и на мгновение шум вокруг, казалось, стих. Её синие глаза, цвета зимнего неба, горели. В них не было ликования. В них было что-то иное, более глубокое и сложное.
— Вы сделали невозможное, Михаил, — сказала она так тихо, что её голос едва пробивался сквозь грохот празднующей крепости. Так, чтобы слышал только я. — Вы не просто выиграли битву. Вы подарили им надежду.
Я посмотрел на её лицо, на тёмную царапину на щеке, на прядь волос, выбившуюся из косы. Она была прекрасна в этой своей воинственной, уставшей красоте.
— Я просто сжёг лес, полный солдат, ваша светлость, — тихо и честно ответил я. В горле стоял ком.
— Нет, — она решительно покачала головой, и её взгляд стал ещё твёрже. — Вы показали им, что врага можно бить. Что мы можем побеждать. До сегодняшнего дня мы только отступали и умирали. Сегодня мы впервые заставили их бежать. И за это… — она на мгновение запнулась, словно подбирая слова, — за это герцогство перед вами в неоплатном долгу.
Она смотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде было нечто большее, чем благодарность командира своему лучшему солдату. Это было признание. Признание равного. Признание силы, с которой отныне придётся считаться всем. И, возможно, что-то ещё, чему я пока не мог, да и не хотел давать название. В этот момент я понял, что моя жизнь простого инженера, случайно попавшего в другой мир, закончилась окончательно и бесповоротно. Началась какая-то другая, куда более сложная и опасная игра. И я был в ней ключевой фигурой, хотел я того или нет.
Вечером, когда оглушительные звуки празднования наконец схлынули, сменившись гулом пьяных песен и пёстрым гомоном пира, меня нашёл один из личных оруженосцев герцогини. Без лишних слов он передал приказ: леди Элизабет желает видеть меня в своих покоях. Немедленно.
Я поднялся по винтовой лестнице в главную башню донжона, и с каждым шагом шум и суета двора оставались внизу, тонули в толще камня. Здесь, наверху, царила почти полная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в бойницах и скрипом моих собственных сапог.
Комната, в которую меня провели, была совсем не похожа на апартаменты наследной герцогини из сказок. Это была спартанская келья воина, штаб полевого командира. Никаких шёлковых драпировок и мягких ковров. На огромном дубовом столе, занимавшем половину пространства, были разложены военные карты, утыканные флажками и пометками. У стены в оружейной стойке стояли мечи, боевой топор и пара арбалетов. В углу узкая походная кровать, застеленная грубым солдатским одеялом. Единственным напоминанием о статусе хозяйки были два изящных серебряных кубка и графин с тёмно-рубиновым вином, стоявшие на краю стола, словно чужеродный артефакт в этом царстве стали и пергамента.
Элизабет стояла у окна, спиной ко мне, глядя на огни пирующей крепости. Она была в простой льняной рубашке и кожаных штанах. Её фигура, очерченная светом единственной свечи, казалась хрупкой, но в её осанке была несокрушимая твёрдость.
— Закройте дверь, Михаил, — сказала она, не оборачиваясь.
Я выполнил просьбу, и щелчок тяжёлого засова окончательно отрезал нас от внешнего мира. Теперь мы были одни, в тишине, наполненной невысказанными мыслями и запахом воска. Она обернулась и, взяв графин, наполнила оба кубка. Её движения были плавными и выверенными, без малейшей суеты.
— За победу, — сказала она, протягивая мне один из кубков. Её голос был ровным, почти бесцветным, но в его глубине я слышал нотки металла.
Я принял тяжёлый, холодный кубок. Вино в нём было густым и ароматным.
— За тех, кто её не увидел, — ответил я, поднимая его. Мой взгляд невольно метнулся к окну, за которым лежала темнота, скрывавшая разорённую, выжженную землю. Мы выпили молча. Вино разливало по телу тепло, но не приносило расслабления. За окном крепость всё ещё гудела, но здесь, в этой тихой, аскетичной комнате, реальность войны ощущалась куда острее, чем в пьяном угаре победного пира.