— Мы видели твою работу, человек, — проскрипел он древним, лишённым эмоций голосом. — Твои винтовки… они изменят эту войну. Мы, кланы Синих Гор, готовы предоставить тебе лучшую сталь из наших глубочайших жил. Неограниченный доступ к нашим рудникам. Мы готовы ковать детали для твоего оружия денно и нощно. Но…
Я ждал этого «но». В любом мире ничего не даётся даром, особенно от гномов. Это была наживка, от которой невозможно отказаться. И я знал, что сейчас на мою шею начнут накидывать аркан.
— Но производство должно быть под нашим контролем, — продолжил старейшина, и в его голосе прозвучал металл. — Мы лучшие кузнецы в этом мире. Никто, слышишь, человек, никто не смеет указывать нам, как работать с металлом. Мы требуем эксклюзивный контракт на производство всех металлических компонентов. И… — он сделал паузу, — для скрепления нашего союза для того, чтобы он был твёрд, как адамантит, мы предлагаем тебе руку дочери главы нашего клана, Брунгильды.
Мои брови поползли на лоб. Брак? Ещё один? Я от предложения Элизабет ещё не отошёл.
— Не спеши удивляться, человек, — старый гном уловил моё состояние. — Брунгильда не просто девица на выданье. Она сама мастер. Лучшая из молодых нашего клана, изучала старые трактаты с механизмами. Она поможет тебе… — он снова сделал паузу, и его обсидиановые глаза впились в мои, — и присмотрит, чтобы наши секреты и твои технологии не ушли к другим.
Я молчал, а в голове лихорадочно шёл анализ. Это была идеально просчитанная комбинация. Они дают мне ресурсы, без которых моя затея захлебнётся. Они забирают себе технологию, становясь монополистами. И, самое гениальное, — брак. Политический брак с Элизабет — это союз почти равных. А этот натуральный поводок. Вежливый, инкрустированный бриллиантами, но очень крепкий поводок. Жена-инженер. Жена-контролёр. Она будет моей тенью в мастерской, моим заместителем, моим надсмотрщиком. Они предлагали мне золотую клетку.
— Это… щедрое предложение, — медленно произнёс я, лихорадочно ища выход. — Мне нужно время, чтобы подумать.
— У тебя нет времени, — отрезал старейшина. — Через три дня у твоих стен будет двадцать тысяч тёмных эльфов. Твоим стрелкам нужны будут тысячи болтов, твоим винтовкам запасные части. У тебя есть время до вечера. Мы ждём ответа в таверне. И учти, — его голос стал тише, но от этого только более угрожающим, — другие наши предложения будут не такими щедрыми.
Они развернулись и промаршировали к выходу, оставив меня одного в гулкой тишине.
Не успел я сделать и глубокого вдоха, как меня перехватили. Я вышел из мастерской, намереваясь пройтись по стене и проветрить голову, но не сделал и десяти шагов. Дорогу мне преградила широкая, мускулистая тень, Урсула.
Она просто встала на моём пути, скрестив на мощной груди руки, каждая толще моей ноги. За её спиной, как две ожившие скалы, маячили два огромных орка из её отряда. Их огромные лапы небрежно лежали на рукоятях двуручных топоров. Они не угрожали. Они просто были, и само их присутствие превращало узкий проход в смертельную ловушку.
— Мастер, — прорычала Урсула. Её голос был похож на скрежет камней в горном обвале. — Мои воины видели, как твои стрелки работают. Хорошая штука. Сильная.
— Рад, что тебе понравилось, — осторожно ответил я.
— Не понравилось, — отрезала она, делая шаг вперёд. — Мне не понравилось, что мои орки до сих пор бегают с ржавыми секирами, пока людишки герцога и бородатые торгаши уже делят твои новые игрушки. Мы проливаем кровь на этих стенах. Мы идём в первых рядах, когда ваши рыцари прикрываются щитами. Мы — мясо. Так?
Она говорила правду, горькую и неудобную. В любой атаке именно орки были тем тараном, который проламывал вражеские порядки. И они же несли самые тяжёлые потери.
— Я хочу пятьдесят твоих винтовок, — её голос упал до низкого, угрожающего рыка. — Для моих лучших воинов. И я хочу их сейчас. Не через месяц не после того, как ты вооружишь каждого сопливого оруженосца. Сейчас. Или мои орки найдут себе другую войну. Ту, где их будут уважать.
Это тоже был ультиматум. Но насколько же он отличался от гномьего! Никаких хитрых контрактов, лишь простая, прямая и брутальная, как удар топора, правда. Дай нам оружие, или мы уходим. Потерять их за три дня до решающего штурма было равносильно самоубийству.