— В чём дело⁈ — спросил я, подходя к ним. Мой голос был ледяным. Я чувствовал, как десятки глаз смотрят на меня, ждут моей реакции. Это был тест. Тест моей новой власти.
— Этот зелёный ублюдок… — прохрипел плотник, выплёвывая на пол сгусток крови с опилками. — Этот дикарь… он сломал мой лучший рубанок! Мой рубанок, который мне ещё от отца достался!
Он ткнул дрожащим пальцем в сторону своего верстака. Там, на полу, лежал расколотый надвое инструмент. Рукоять из резного ореха валялась отдельно от стального лезвия, которое было выщерблено и погнуто.
— А этот беззубый червь, — прорычал в ответ орк, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони, — назвал меня тупым животным! Сказал, что таким, как я, можно доверять только дубину! Я просто хотел снять фаску с рычага! Быстрее, чем напильником!
Я перевёл взгляд со сломанного рубанка на орка, потом на плотника. И всё понял. Я видел эту сцену десятки раз в разных вариациях. В армии, на стройке, на заводе. Это была классика.
Проблема была не в рубанке. Инструмент был хороший, из дорогой, качественной стали, и мне было его жаль. Но настоящая проблема была не в нём. Проблема была в вековой, въевшейся в кровь ненависти. В презрении «цивилизованного» человека к «варвару»-орку. В непонимании орком, для которого любой инструмент, это просто кусок железа, ценности чужого труда и наследия. В том, что один считал другого тупым животным, а второй первого слабым, изнеженным червём.
— Оба виноваты, — отрезал я, и в наступившей тишине мои слова прозвучали как приговор.
Я подошёл к орку.
— Ты виноват в порче чужого имущества и производственного инструмента. Будешь отрабатывать его стоимость. Неделю, после основной смены, будешь таскать уголь для горнов и выносить шлак. Руками.
Орк хотел что-то возразить, но, встретившись со мной взглядом, лишь злобно засопел и промолчал.
Затем я повернулся к Йоргену.
— А ты виноват в оскорблении союзника и разжигании розни, что привело к остановке военного производства в военное время. Ты тоже получаешь неделю ночных смен. Будешь помогать орку таскать уголь.
Плотник открыл рот от возмущения.
— Но, барон! Он сломал…
— Он сломал инструмент, — перебил я его, — а ты чуть не сломал наш союз. Я не знаю, что хуже. Но знаю, что наказывать за это буду одинаково. А теперь… — я сделал паузу, обводя их обоих тяжёлым взглядом, — самое главное. С завтрашнего дня вы будете работать вместе. В паре. За одним верстаком. Йорген, ты научишь его обращаться с инструментом. А ты, — я повернулся к орку, — научишься его уважать. И если я услышу от вас хоть одно кривое слово… если я увижу хоть один косой взгляд… я не буду отправлять вас чистить сортиры. Я лично отведу вас обоих на стену. В первый ряд. Без винтовок. И вы будете отбивать штурм голыми руками. У меня всё. Вернуться к работе!
Я развернулся и пошёл к своему верстаку, чувствуя на спине их взгляды, полные ненависти. Толпа молча и быстро разошлась по своим местам. Грохот молотов возобновился, но в нём появилась новая, жёсткая нотка.
Я установил закон. Суровый, но, на мой взгляд, справедливый. Вопрос был в том, как долго он продержится. Я склеил треснувшую чашку, но трещина осталась. И я знал, что при следующем ударе она может разлететься на мелкие осколки, похоронив под собой всех нас.
Я сидел над чертежами, пытаясь оптимизировать клапанный механизм для нового, облегчённого пулемёта, но мысли разбегались, как тараканы. Голова гудела после разбора полётов с драчунами. Я чувствовал себя не командиром и не инженером, а надсмотрщиком на каторге, который пытается заставить заключённых разных мастей строить корабль, пока вокруг бушует шторм. Каждый мой приказ, каждое нововведение натыкалось на глухую стену из вековых предрассудков, профессиональной гордыни и тупой, упрямой ненависти. Я был чужим, выскочкой, и мне это давали понять на каждом шагу.
В этот момент дверь в мою мастерскую, которую я велел никому не заходить, отворилась с таким скрипом, словно её не открывали, а вышибли плечом. Я поднял голову, готовый выплеснуть накопившееся раздражение на очередного просителя или жалобщика.
Но на пороге стояла не просительница.
В проёме, очерченная светом из главного цеха, стояла гномка. По крайней мере, я так решил, хотя никогда раньше их не видел. Она была почти на две головы ниже меня, но сложена неплохо, прямые ноги, таллия, не слишком широкие для барышни плечи, крепкие, мускулистые руки, ни грамма лишнего жира. Всё в ней говорило о силе и практичности. Две тугие рыжие косы, толщиной с мой кулак и перехваченные простыми кожаными ремешками, падали на мощную грудь, затянутую в прочную кожаную куртку, надетую поверх кольчужной рубахи. Штаны из грубой кожи были заправлены в тяжёлые, подбитые железом сапоги. Её лицо, покрытое россыпью веснушек и едва заметной сажей у висков, было бы даже миловидным, если бы не тяжёлый, колючий и пронзительный взгляд умных серых глаз. Она не осматривалась с любопытством. Она оценивала.