Именно тогда мы их и увидели. Они появились не из тумана. Они сами были туманом. Чёрным, плотным, который медленно, но неумолимо заполнял собой весь горизонт.
Это была не орда варваров, несущаяся с дикими криками. Это не была лавина дикарей, жаждущих крови и грабежа. То, что мы увидели, было страшнее. Это была армия. Профессиональная, дисциплинированная, двигающаяся как единый, отлаженный механизм. Тёмная река стали и ненависти, которая не неслась, а текла, обтекая холмы и рощи, заполняя собой каждую низину. Двадцать тысяч. Я не видел их всех, но я чувствовал их. Чувствовал, как дрожит земля под их мерной, безжалостной поступью.
— Святые предки… — выдохнул фон Штейн, и пар от его дыхания смешался с утренней изморозью. — Их действительно столько.
— Даже больше, — хрипло ответил я, не отрывая от глаз подзорной трубы, которую смастерил из пары линз, найденных в лаборатории алхимика. — Смотрите. Это авангард. А там, сзади, — я чуть сместил трубу, — обозы, осадные команды, полевые кузни. Они притащили с собой всё. Они не собираются просто взять нас штурмом. Они собираются здесь жить. На наших костях.
Я смотрел не на толпу. Я смотрел на структуру. Чёткие «коробки» пехоты, ощетинившиеся лесом копий. Мобильные отряды лёгкой кавалерии на флангах, похожие на стаи хищных ящеров. А в центре, как становой хребет этого чудовища, медленно ползли гигантские, крытые повозки, в которых, я был уверен, везли разобранные осадные машины. Впереди основной массы двигались группы, которые я мог идентифицировать только как сапёров. Они несли с собой инструменты, размечали что-то на земле флажками. Они не готовились к атаке. Они разбивали лагерь.
И это пугало больше всего.
Они не спешили. Методично, с нарочитой, оскорбительной точностью, которая вызвала у меня невольное уважение, они начали разворачиваться в боевые порядки, а затем — в осадный лагерь. Чёткие линии будущих палаточных улиц, рвы, частоколы, позиции для требушетов и катапульт — всё появлялось на равнине, словно на чертеже безумного архитектора. Лагерь армии, которую мы разбили и рядом не валялся с тем, что создавали наши новые гости.
— Проклятые остроухие, — прорычал фон Штейн. — Даже лагерь разбивают так, будто чертят по линейке.
— В этом-то и проблема, барон, — ответил я, опуская трубу. — Они знают не просто знают, что делают. Они учли ошибки предыдущих штурмов. И они знают, что мы заперты здесь, как крысы в ведре. Им некуда спешить.
В крепости воцарилась напряжённая, звенящая тишина. Каждый солдат был на своём посту, каждый лучник застыл у бойницы, держа стрелу наготове. Расчёты катапульт, укрытые за стенами, ждали моей команды. Мы ждали штурма. Ждали воя сигнальных рогов, криков, лязга стали, свиста стрел. Но ничего не происходило.
День медленно тянулся, превращаясь в пытку. Враг просто сидел в своём лагере, который рос на глазах, как раковая опухоль. Их было так много, что к полудню равнина перед нами превратилась в шевелящийся муравейник. А они всё продолжали прибывать. Это было хуже, чем бой. Это была психологическая война. Ожидание выматывало, заставляло нервы натягиваться до предела, пока они не начинали звенеть. Я видел, как солдаты на стенах начали перешёптываться, как их взгляды становились затравленными. Они вглядывались в темноту вражеского строя, где за каждым щитом им мерещился готовый к броску убийца.
— Что они делают? — спросила Элизабет, подойдя ко мне. Она была в полном боевом доспехе, без шлема. Ветер трепал её светлые волосы. — Почему не атакуют?
— Играют с нами, — ответил я, указывая на вражеский лагерь. — Показывают свою силу. Дают нам время осознать свою обречённость. Хотят, чтобы мы сломались ещё до первого удара. Чтобы наши солдаты начали пытаться сбежать или сошли с ума от страха. Классика.
— И у них получается, — тихо сказала она. — Я вижу это в глазах своих людей. Уверенность, появившаяся после последней победы, тает с каждым часом. Что мы можем этому противопоставить?
— Только одно, — я посмотрел на неё. — Работу. Пусть каждый будет занят. Укрепляйте стены, таскайте камни, чистите оружие, варите смолу. Чем меньше у них времени думать, тем лучше. А я… я им сейчас кое-что покажу.