Я подошёл к переговорной трубе, ведущей на южную стену, где под брезентом стояло моё главное сокровище.
— Урсула! Слышишь меня?
— Громче, чем хотелось бы, мастер!
— Твои «Железные Клыки» готовы?
— Они родились готовыми!
— Отлично. Выбери цель. Самую жирную. Командный шатёр, знаменосца, офицера на красивой лошадке. И дай один залп. Хочу напомнить этим ублюдкам, что они пришли не на парад.
Через минуту со стены донёсся сухой, отрывистый шелест двадцати пяти винтовок. Звук был не громким, почти потерялся на фоне шума ветра. Но я видел в трубу результат. В самом центре вражеского лагеря, где группа офицеров в блестящих доспехах собралась вокруг стола с картами, несколько фигур внезапно рухнули на землю. Их ряды на мгновение смешались. Это не нанесло им серьёзного урона. Но это был укол. Болезненный укол в самое сердце их самоуверенности. Я показал им, что даже такая дистанция для нас не проблема.
День сменился ночью. И стало только хуже. Равнина, до этого бывшая просто тёмным пятном, расцвела тысячами огней. Сотни костров казались насмешливым, уродливым отражением звёздного неба. Словно сами звёзды спустились на землю, чтобы осадить нас. Каждый костёр — это десяток, а то и два десятка врагов. И этих костров было так много, что они сливались в единое, дрожащее зарево.
Я не уходил с башни. Страх как зараза, и если командир показывает его, он распространяется быстрее чумы. Я должен был быть здесь. Спокойный, уверенный, всё контролирующий. Хотя внутри у меня всё сжималось в ледяной комок. Я снова и снова пересчитывал наши шансы. Сто пятьдесят винтовок. Десять катапульт. Две «Мясорубки» у ворот. Десять тысяч бойцов, из которых хорошо обученными можно было назвать от силы половину. Против двадцати тысяч вышколенных солдат. Расклад был дерьмовый.
Это затишье было обманчиво. Я чувствовал это кожей. Это была не тишина мира. Это была тишина перед прыжком кобры. Они не просто ждали. Они что-то готовили. Что-то, чего мы не видели. Что-то грязное и подлое.
Часы тянулись, как расплавленная смола. Солдаты на стенах менялись, их лица под светом факелов были похожи на серые маски. Они уже не перешёптывались. Они просто молчали, глядя на море вражеских огней. Враг не издавал ни звука. Ни песен, ни пьяных криков. Лишь ровный, низкий гул огромного, живого организма.
Я провёл рукой по холодным камням парапета. Две недели назад я был инженером в своём мире. Сегодня я барон, командующий обороной крепости на краю гибели. Я создал оружие, чтобы дать этим людям надежду. Но глядя на это море огня, я впервые за всё время задал себе вопрос: а что, если этой надежды будет недостаточно? Что, если всё, что я сделал — это лишь отсрочил неизбежное?
Хищник не спешил. Он наслаждался моментом. Наслаждался нашим страхом. И я знал, что когда он нанесёт удар, он будет целиться не в стены. Он будет целиться в самое сердце.
Первый удар пришёлся не по стенам. Он пришёлся по нашему чувству безопасности, по самой основе нашего мира, по твёрдой земле под ногами.
Глубокой ночью, когда крепость наконец погрузилась в тревожный, прерывистый сон, я всё ещё был на башне. Я не мог спать. Я сидел, прислонившись к холодным камням, и смотрел на море вражеских огней, пытаясь разгадать их замысел. Тишину нарушал лишь свист ветра в бойницах да храп часового, уснувшего на посту. Я не стал его будить. Все были на пределе.
И тут я это услышал.
Это был не звук. Это была вибрация. Низкая, утробная, прошедшая сквозь камень башни, сквозь мои кости, заставившая зубы заныть. Словно где-то в глубочайших подвалах мира проснулся гигантский механизм и с натугой провернул свои каменные шестерни. Я вскочил на ноги, вглядываясь в темноту двора. Ничего. Но вибрация повторилась, на этот раз сильнее, и к ней добавился звук. Скрежет. Отвратительный, царапающий звук, будто кто-то водил гигантским ногтем по стеклу. Звук шёл из-под земли.
Именно в этот момент земля во внутреннем дворе, прямо на главной площади, вздулась.
Это было самое противоестественное зрелище, которое я когда-либо видел. Не как от землетрясения, когда всё дрожит и трескается. Нет. Брусчатка, веками лежавшая на своём месте, начала медленно подниматься, образуя уродливый, пульсирующий холм. Камни скрежетали, швы между ними расходились, выпуская струйки пыли. Словно под кожей крепости проснулось нечто огромное, живое, и оно потягивалось перед пробуждением.
— Тревога… — хрипло выдохнул я, но мой голос утонул в оглушительном треске.
Холм лопнул. Камни, земля, обломки древнего фундамента разлетелись в стороны, как от взрыва фугаса. Из дыры в земле, извергая комья жирной, чёрной грязи, на поверхность вырвалось… оно.