Первые ряды врагов, хлынувшие в разбитые ворота, просто перестали существовать, превратились в облако из ошмётков плоти, хитина и разорванного в клочья металла. Я видел, как болт попадает в грудь хитинового монстра. На мгновение ничего не происходило, а затем тварь раздувалась изнутри, как перегретый паровой котёл, и взрывалась фонтаном зелёной гемолимфы и дымящихся внутренностей. Я видел, как очередь из шести болтов попадает в плотный строй тёмных эльфов, и там, где только что были закованные в чёрную сталь воины, оставался лишь прогал, коридор, выстланный кровавой кашей.
Я не целился. В этом не было нужды. Я просто вцепился в рукоятку и водил стволами из стороны в сторону, как садовник поливает газон из шланга. Только вместо воды у меня был ливень из закалённой стали, а вместо газона живая, напирающая масса врагов. Пролом ворот, который секунду назад был для них входом в нашу крепость, дорогой к победе, превратился в узкую горловину гигантской мясорубки.
— Клянусь бородой моего прадеда… — донёсся до меня сквозь грохот изумлённый голос Брунгильды. Она стояла рядом, прикрываясь стальным щитом от случайных стрел, и её глаза, широко раскрытые, отражали адское пламя, бушующее за воротами. — Михаил… что ты создал?
— Я создал эффективность, — Мои мышцы горели от напряжения, пот заливал глаза, но я не останавливался. — Чистую, дистиллированную эффективность!
Враги, напиравшие сзади, в узком пространстве перед воротами, не видели, что происходит впереди. Они чувствовали, что сопротивление ослабло, что их товарищи продвигаются вперёд, и давили, давили, давили. Они сами, своей массой, своей яростью, толкали передние ряды в ненасытную пасть моей «Мясорубки». Крики ярости, с которыми они шли в атаку, сменились короткими, булькающими воплями ужаса и боли, которые мгновенно обрывались. Гора тел в проломе росла с каждой секундой. Это была уже не просто груда трупов. Это была чудовищная, пульсирующая баррикада из мяса, костей и искорёженного металла, которая сама по себе стала частью оборонительного сооружения.
Я видел, как в глазах тех немногих врагов, кто был достаточно далеко, чтобы видеть происходящее, но достаточно близко, чтобы не иметь возможности отступить, отражается первобытный, животный ужас. Они никогда не видели ничего подобного. Они были воинами, привыкшими к честному бою клинка против клинка, к магии, к тактике. Но это… это было не из их мира. Это была не война. Это была бойня. Холодная, безличная, механическая.
— Давление падает! — прокричала Брунгильда, ударив кулаком по манометру. Её голос был напряжённым, как натянутая тетива. —
— Нам хватит! — прорычал я, продолжая вращать рукоятку с удвоенной яростью. Я видел, что напор врага начал ослабевать. Те, кто был сзади, наконец-то поняли, что впереди не прорыв, а могила. Они начали пятиться, натыкаясь на своих же. Я выжимал из своего творения все соки, всё, на что оно было способно. — Скорее болты кончатся!
Я вёл огонь уже не по плотной массе, а по отдельным фигурам, которые пытались укрыться за горой трупов или отступить. Я хотел, чтобы они не просто отступили. Я хотел, чтобы они запомнили. Чтобы этот ужас впечатался в их генетическую память. Чтобы само название «Каменный Щит» вызывало у них дрожь и тошноту.
Внезапно болты стали вылетать из стволов уже не с яростным шипением, а с усталым, прерывистым кашлем. Блок стволов сделал последний, натужный оборот и замер.
И «Мясорубка» замолчала.
Наступившая тишина была страшнее любого грохота. Она обрушилась на нас, как вакуум, высасывая воздух из лёгких, заставляя уши звенеть от напряжения. Песнь «Мясорубки» оборвалась на самой высокой, самой яростной ноте, и в этом внезапном безмолвии звуки войны, до этого сливавшиеся в единый гул, вдруг обрели ужасающую, отвратительную чёткость.
Я слышал треск горящих балок на стенах. Слышал далёкие, хриплые крики раненых, которых пытались утащить с поля боя. Слышал булькающий стон эльфа, захлебывающегося собственной кровью где-то в горе трупов перед нами. И самое страшное — я слышал, как замерло дыхание сотен врагов, застывших в проломе.
На мгновение они остановились, ошеломлённые, не веря своему счастью. А затем, из их рядов, донёсся один-единственный, торжествующий, полный ненависти вопль:
— Адская машина сдохла! Вперёд! За матриарха!
Этот крик стал спусковым крючком. Замершая было волна взорвалась с новой, удесятерённой яростью. Они больше не шли на убой. Они шли мстить. За своих павших товарищей, за свой унизительный страх, за это чудовищное, непонятное им оружие. Из-за горы тел, перепрыгивая через трупы и раненых, вырвался новый, ещё более яростный поток чёрной стали.