— А Маша-то знает, что ты женился? — спросил Сан Саныч, когда Алёша спустился вниз.
— Нет. Я ей об этом не говорил.
— Давай я скажу, — предложил Сан Саныч. — Постараюсь быть помягче, чтобы она не сильно расстроилась.
— Как хотите. Но, в общем-то, не важно, кто и когда ей расскажет. Маша сама этого хотела и, значит, должна быть готова.
— Ты на неё обижаешься?
— Ну что вы! Это я на себя злюсь. О Маше я всегда буду думать, и говорить только хорошее.
— Ну, дай бог. А ты куда теперь пойдёшь? — поинтересовался Сан Саныч.
— Буду жить в особняке Буравиных. И постараюсь стать внимательным мужем и заботливым отцом.
Сан Саныч пошёл провожать Алёшу. Они дошли до берега моря и остановились у обрыва.
— Лёш, ты чемодан-то поставь. Тяжело ведь, — сказал Сан Саныч.
— Да я, честно говоря, даже и не замечаю его веса, — признался Алёша.
— Потому что на душе у тебя такой камень, что с чемоданом по тяжести и не сравнится.
— Наверное.
— А ты у моря подольше постой, — посоветовал Сан Саныч. — Оно ведь все стрессы снимает. Как будто в себе растворяет.
— Мне это вряд ли поможет.
— Зря ты так думаешь. Я знаю, что бывают в жизни моменты, когда кажется, что так, как сейчас, будет всегда. Всегда хорошо или всегда плохо. Но всё проходит.
— Как там было написано на кольце царя Соломона? «И это пройдёт»? — печально вспомнил Алёша.
— Да. Всё меняется. И счастье куда-то улетучивается, и боль, притупляется. А потом приходит новое счастье, и его сменяет новая боль.
— И только море никогда не меняется. Оно всегда относится к тебе одинаково.
— В море тоже бывают и штиль, и девятый вал, — возразил Сан Саныч. — Так что и у тебя всё ещё тысячу раз поменяется. Главное, верить и ждать — чтобы не упустить своего шанса.
— Спасибо на добром слове, Сан Саныч. И прощайте.
— Ну, зачем же так? До свидания. Удачи тебе и в личной жизни, и в работе. Ты когда трудиться-то начинаешь?
— Завтра.
— Это хорошо. Работа лечит. Не так, как море, конечно, по-другому. Море умиротворяет, а работа заставляет двигаться вперёд, открывает новые рубежи. Тем более — работа под руководством такого человека, как Григорий Тимофеевич.
— Я тоже считаю, что с начальником мне повезло, — согласился Алёша. — И собираюсь работать на совесть.
— Да, вкалывать вам придётся всерьёз. Ты смотри, не подведи.
— Я обещаю, что вам не будет стыдно за меня перед вашим другом.
Костя выстрелил в смотрителя, но промахнулся.
— Значит, ты всё-таки смог в меня выстрелить, — прошептал бледный как полотно смотритель.
— А ты сомневался?
— Да. А стреляешь ты метко. Где научился?
— Не важно. Но если ты сделаешь ещё хоть одно движение, я не промахнусь.
— Значит, человек, который любил тебя больше, чем родной отец, для тебя ничто, — вздохнул смотритель. — А ведь я тебе жизнь спас.
— И я тебя спасал. Выходит, мы квиты.
— Костя, опусти пистолет. Ты же понимаешь, что я тебе ничего не сделаю.
— Мне, может быть, и нет. А что будет с городом? Пока ты ищешь в катакомбах свой мифический клад, город в любой момент может взлететь на воздух! — напомнил Костя.
— Костенька, я тебя не узнаю, — усмехнулся смотритель. — С каких это пор ты стал заботиться о ком-то ещё, кроме себя? Раньше я не наблюдал за тобой такого человеколюбия.
— Если бы в твоих руках чуть не разорвалась мина, возможно, ты меня и понял бы. Ведь я чуть не отправил на тот свет сто тысяч жителей.
— А вместе с ними — ненаглядную Катеньку, да? Ты ведь о ней беспокоишься, а не о стотысячном населении города?
— Да, — согласился Костя, — я волнуюсь, прежде всего, о Кате. И, между прочим, заботиться об одном конкретном человеке гораздо сложнее, чем делать вид, что тебя беспокоят судьбы человечества.
— Неужели? — снова усмехнулся смотритель.
— Да! Потому что в первом случае нужно совершать поступки, а во втором — всего лишь трепать языком.
— По-моему, неразорвавшаяся граната сильно шарахнула тебя по мозгам. Я и не думал беспокоиться ни о ком, кроме себя, — сообщил смотритель.
— Потому что у тебя там, наверху, не осталось никого. И тебе не понять, что любовь к своему городу начинается с любви к одному человеку.
— Да ты что!
— Да! Понятие «человечество» абстрактно до тех пор, пока ты не включаешь в него своих близких — детей, жену или невесту.