28 июня 1910 года (понедельник)
А.Г. был прав, когда говорил, что языки заграницей выучиваются моментально. Я уже успел схватить кое-что из немецкого. И Митя, который ест в столовой для слуг, уже знает от своих товарищей несколько немецких слов и лихо с ними управляется. M-lles Бланш и Клер я с каждым днем понимаю все лучше и лучше. Впрочем, нужно отдать им должное, в моем присутствии они выговаривают старательно, как можно более внятно. Детей у них нет, говорят они почти все время только о своей племяннице, которая, замужем за русским. Именно поэтому наши Беляночки, как мы с В. их прозвали, к русским питают особую слабость. Они даже умеют говорить «здравствуйте», «простите», «нет, благодарю» и «старый развратник». Мы с А.Г. до слез смеялись над их познаниями. У племянницы есть дочь, с которой что-то не так, я не понял, что именно, однако дамы очень обеспокоены. Вероятно желудок у нее не в порядке, так как они ждут ее приезда. Гуляли, катались, вечером играли в бильярд с маркизом и полковником.
29 июня 1910 года (вторник)
За нашим столом всегда тихо. Все молчат. За другими тоже говорят и смеются негромко. Самый шумный и веселый стол – это, конечно, Вольтера. Их слышно всем. Кто-то неодобрительно поглядывает в их сторону, кто-то улыбается доносящимся оттуда шуткам, иногда даже над их анекдотами за другими столами смеются. Доктора не одобряют такого веселья во время трапезы, тем более что им подают лечебную пищу, вкушать которую следует, чуть ли, не благоговейно, понемножку, тщательно жуя, с надеждой на выздоровление. Так же не нравится доктору и то, что наш этаж превращается в клуб или салон, в петербургскую квартиру Вольтера до болезни. Бесконечные гости, шум, смех, пение, игры, запрещенные угощения и напитки. Не успели мы как следует обжиться, а уж весь растревоженный санаторий, шепчется по углам: «О! Эти русские! Эти русские…». И делают большие глаза и пугают друг друга небылицами. Я все это знаю от своих беленьких подруг, с которыми болтаю все свободнее, за что, в первую очередь, должен благодарить, конечно, своего дорогого учителя, о котором, нет, не забыл, но на время перестал думать ежечасно. Священная книга моя заброшена. Я так мало бываю в своей комнате, оглушенный впечатлениями, развлечениями, разговорами на чужом языке, утомленный постоянной суетой, сбитый с толку непрерывным вниманием чужих людей. Я валюсь на кровать, и, стараясь распутать все, что перепуталось за день у меня в голове, засыпаю.
30 июня 1910 года (среда)
Катались в лодках всей компанией. А.Г. с маркизом и его подругой-француженкой не из нашего санатория, в одной. Я с полковником Кунцем и m-lles Бланш и Клер в другой. Перекрикивались, пели, шутили. Опоздали на обед. Поэтому обедали у нас в гостиной, обильно запивая вином пищу отнюдь не постную. За что получили выговор от доктора, которому очень скоро на нас донесли. Доктор был вне себя от негодования, грозился прогнать нас из санатория, так как не желает, чтобы Вольтер скончался именно здесь, под его наблюдением. Мне даже жалко стало бедного Аполлона, все его постоянно попрекают, о нем же заботясь, и я и Митя и врачи, заставляют беречь себя. А стоит ли беречь себя от удовольствий, вопрос, все же, философский. Когда доктор ушел, В. подмигнул мне и заявил: «Будем жить пока не выгонит. Выгонит – уедем в Италию».
Разбирали почту. Для меня тоже было письмо от мамы и Тани. У них всё по-прежнему, скучают обо мне. А от Д. ничего. Меня это больно кольнуло. После ужина, отказавшись от вечерних увеселений, ушел пораньше к себе. Открыл дневник наугад, наткнулся на ту самую историю с женитьбой Правосудова. С середины прочел до конца, потом отыскал начало и от начала до конца прочел еще раз. Да. Демианов своенравный и капризный и не всегда справедливый к другим. Но как сжимается сердце, жалея его. И как всё во мне восстает против тех, кто его обижает. Милый, нежный, чувствительный и беззащитный. Слезы текли у меня по щекам, неужели и я теперь среди злодеев, такой же, как Правосудов и другие?
1 июля 1910 года (четверг)