21 июля 1910 года (среда)
Я люблю обнимать Анну. Мне нравится ее тело. Она совсем не такая мягкая, как Ольга, наоборот, упругая, гибкая и очень горячая. Я чувствую нежность, покой и вместе трепет, обнимая ее. Словно ребенка держишь в руках или зверька послушного, но способного в любой момент сделаться диким. На живот и намека нет. Не ошибка ли? Я слышал, бывает и ложная беременность. Но теперь это не имеет для меня значения, я от нее не отступлюсь. Даже если отец откажет. Плевать на отца. Уедем в Петербург.
22 июля 1910 года (четверг)
Листал на досуге дневник Демианова. Чем-то он занят теперь, и кем? Напишет В. ему о моих планах или нет? И что-то он подумает? Вспоминается история с женитьбой Правосудова. Конечно там совсем другое дело, и я не Сергей, а между тем, любопытно было бы знать его отношение. Думаю, В. обязательно насплетничает. Хотя, теперь ему не до нас. Что-то у них в комнатах по ночам неспокойно. То ли плачут, то ли смеются, двигают мебель и быстро-быстро говорят на разных языках. А.Г. в свои тайны не посвящает меня, но мой интерес теперь в Анне.
23 июля 1910 года (пятница)
Письмо от Тани удивило меня и рассердило. Она в довольно резких и ядовитых выражениях высказывается в том духе, что всех заблудших девушек Европы спасти невозможно, и что, женившись на первой из обманутых, встреченных мной, я буду должен впредь жениться на каждой несчастной, что всякому участию есть предел и сочувствие не повод для брака, а нужна, по крайней мере, любовь. Она совсем не поняла меня. Я был задет и огорчен страшно. Откуда в ней это? Как будто не моя Таня писала, а под чью-то диктовку, какого-то злого циника.
Тетушки очень довольны составленным ими письмом зятю. Ждут как манны небесной его благословения. А мне все равно. Что бы он ни ответил, несчастной, поруганной, изуродованной Анна к ним не вернется. Я, в отличие от наших Беляночек, не очень-то верю, что он растрогается и примет этот брак, как выход из положения. Не понимаю, как он мог настаивать на избавлении от зародыша, зная, что это может повредить его дочери, а возможно и убьет ее, имея достаточно средств и возможностей устроить ее судьбу и судьбу будущего внука. От такого человека милостей ожидать не приходится.
24 июля 1910 года (суббота)
Анна позволяет обнимать и целовать себя. Я твердо решил увезти ее в Петербург, очень чувствую, что мы с ней не чужие, но при этом совсем не уверен, что она решилась окончательно. А значит, в любой момент все планы мои могут оказаться разрушенными. Несколько раз заговаривала она о том, что лучше бы отец согласился. Конечно, лучше бы, но разве без него невозможно? Еще неоднократно выражала свое нежелание обременять меня. По мне, так это только вежливая форма ее собственных сомнений. И она права, сомневаясь. Чем я могу возразить? Только одним – она ни в коем случае не погубит дитя, а значит, в семью для нее возврата нет, и всё лучше иметь человека рядом, хотя бы такого как я, чем быть одной. А все-таки я вижу, что она не решилась. Зато милые ее родственницы считают меня уже членом семьи. Когда m-lle Клер с чем-то обращается к своей сестре, та все чаще отвечает ей: «Нужно спросить у Саши». И они спрашивают. Маркиз переехал из своей комнаты на наш этаж. Кроме своих А.Г. теперь еще и его счета оплачивает. На мои робкие замечания он отвечает: «Я все понимаю». «Я делаю, как хочу». «Я могу себе позволить». Или еще что-нибудь такое. Ну, пусть его.
25 июля 1910 года (воскресенье)
Довольно долго мы с Анной совсем не говорили о Демианове. Из-за той размолвки я не решался заговаривать, но не думать о нем не привык. После обеда я зашел переодеться, Анна не дождавшись, поднялась за мной в мою комнату. Тут я не выдержал и показал ей дневник. Сначала сам почитал кое-что, те места, которые меня самого особенно трогают. Потом она взяла его в руки, полистала, молча положила на стол. Я опять много горячо говорил, вышли в парк, она всё молчала. Я уж было подумал, что она совсем не хочет теперь трогать этой темы, но нет, вдруг, взяв меня за руку, Анна сказала: «Я хочу понять, но не могу. Может быть, пойму со временем. Потому, что хочу понять». Меня такие слова растрогали чуть не до слез, особенно это «со временем». Значит, будет у нас еще время? И есть надежда, что Анна не откажется от меня и от моей скромной помощи.