— Чему вы радуетесь?!
У Игриса перехватило дыхание. Он хотел встать — и тут же рухнул обратно в кресло. Заговорил прерывисто, как старик, чей голос записан на пленку:
— Все равно, что ими двигало! Человек может орать от ужаса, но делать свое дело! Страна распалась бы, погрязла в войне и голоде, возможно, никто из нас не родился бы! Кем бы они ни были — они герои!
— А Равелин?
— Тоже герой! Потому что он сделал невозможное. А если не было другого пути? А если… ладно, хорошо, он был манипулятор. Но он был гениальный политик, то, что он сделал потом, не объясняется одной только манипуляцией! Мы стольким ему обязаны, что можем простить…
— Все простить? Или чего-то не можем? — Алистан улыбался.
— Чему вы все-таки радуетесь?!
— А как вы думаете?
Игрис опустил плечи. Все, чего ему в этот момент хотелось — лечь на кровать, закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. «Не ищите… Информация убивает…»
Он вспомнил, как мчался по трассе на обратном пути. Сколько раз скользили колеса на влажном покрытии. Сколько раз он рисковал слететь в кювет или вписаться в столб. Может быть, в этом и заключалась бы высшая справедливость? Это и было предначертано судьбой, но из-за сбоя в программе не сбылось.
Кусочек пластика. Несколько метров магнитной ленты. Слово погибели.
Как хорошо было бы сейчас валяться на обочине рядом с искореженным автомобилем. Кассету никто не стал бы слушать — в суете ее выбросили бы в урну, а потом сожгли на мусороперерабатывающей фабрике…
— Вы хотели, — начал он, не глядя на Алистана, — хотели узнать, оправданно ли было… стоило ли ради этого…
— Стоило ли убивать невинную женщину? — кротко спросил Алистан. — Да. Мне очень хотелось знать. Потому что убийцей быть страшно. Я все думал, думал — зачем? И теперь я знаю… Как по-вашему? Стоило ее убивать?
— Я не бухгалтер, — пробормотал Игрис. — И у меня нет линейки, чтобы измерять чужие жизни.
— Мне приятно на вас смотреть. Именно так, я надеялся, вы будете выглядеть, когда столь обожаемая вами правда наконец доберется до вас.
— Я рад, что вам приятно. Что вы теперь будете делать?
— В смысле?
— Вы ведь не выпустите эту информацию за пределы веранды. Меня вы тоже — Словом погибели?
— Вас? Нет. В вашем случае можно зачистить память на час назад, лучше — чуть больше… Но я не стану этого делать.
— Не станете?
— Вы хотели правды, — вкрадчиво сказал Алистан. — Тренируйтесь с ней жить.
Он легко поднялся из кресла.
— Ваша жена проснется, когда вы назовете ее по имени. Мне пора возвращаться под стражу, пока не хватились… Знаете, я не чувствую себя виноватым перед вами. Хотя поступаю сурово.
— Как? Как вы со мной поступаете?!
Маг обернулся через плечо. Он казался помолодевшим, вновь обретшим вкус к жизни.
— Оставляю вам этот выбор, дружище. Я за свой заплатил. Дело за вами.
И он взглядом указал на кассету, по-прежнему лежащую на столе.
Святослав Логинов Гость с перфоратором
Георгий явился в гости с перфоратором. Эдакая бандура, напоминает электродрель, но вращается медленнее, а грохочет вдесятеро громче. К слову сказать, было воскресное утро, когда нормальные люди еще спят, а я поднялся только потому, что собирался ехать на дачу, где ожидали необработанные клубничные грядки.
Воскресное утро и перфоратор — да я сам бы убил любого, кто предложит подобное сочетание. Утешало только то, что ничего долбить я не собирался. Ремонт в трёхкомнатной квартире был только что закончен, и касаться чудовищным сверлом белой с зеленью шелкографии я бы не позволил даже родному брату. Следовательно, перфоратор не по мою душу, а Георгий забежал по какой-то иной надобности.
Как я ошибался!
— Значит, так, — приступил к делу Георгий, примостив долбило на подставку для обуви. — У тебя в соседях кто живёт?
— Банеевы живут, Ленка с мужем и пацанёнок у них. Только ты учти, Фёдор мужик простой и работает сутками. Попробуй включить свой аппарат, когда Фёдор после ночной смены пришёл, так он тебе башку оторвет. А я скажу ему «спасибо».
— Банеевы у тебя напротив живут, в трёшке. А рядом кто, через стенку?
— Фиг его знает. Дядечка какой-то, меня вроде постарше. Старый холостяк или вдовец. Живёт один, ни с кем не общается. Его и не слыхать никогда.
— А, вот то-то и оно! — закричал Георгий. — Понял теперь?
— Ничего не понял, — ответил я.