В тот день я вернулся домой поздней обычного. Поймите меня правильно, я уважаю нашу милицию. Но почему-то совершенно без взаимности. Кстати, имейте в виду, если в переходе метро вы начнете кричать детским голосом «ПОЧЕМУ ВЫ ВСЕ МЕНЯ НЕНАВИДИТЕ!», вам не поможет ни Бог, ни черт, ни московская регистрация.
Единственным полезным следствием из нашей охоты на лис стал вывод о том, что мы имеем дело с оператором потрясающей силы.
Из-за которого я сегодня остался без работы.
Отпирая входную дверь, я все еще думал, как бы помягче сообщить об этом Ларе. Но оказалось, что ей тоже не терпится поделиться со мной новостями.
— Знаешь, я все-таки сходила на УЗИ, — объявила она. — К частному врачу. Потратила ку-учу денег.
— Мятых бумажек, — поправил я.
— Да, мятых бумажек. Зато я была там совсем одна.
— И что показало УЗИ?
— Сесть не хочешь?
— Хочу. Но боюсь заснуть.
— Лучше все-таки сядь.
Я опустился на стул. Сна ни в одном глазу, напротив, нервное сердцебиение в висках.
— Ну, что? Говори же! Клянусь, я обрадуюсь всему, включая неведому зверушку.
— Там… — Лара обхватила руками живот и вздохнула. — Картина Репина. Опять двойня.
— Что? О ч-черт! — против воли сорвалось с языка. — То есть… Я хотел сказать: ура!
— Первое слово дороже второго, — сказала Лара и отвернулась к стене.
— Чепуха! Первое слово в огне горит, второе правду говорит, — горячо возразил я, думая про себя: «Черт! Черт! Черт!»
— Как же мы будем жить? — спросила Лара у выцветших, в жидкий цветочек, обоев.
— Долго и счастливо. — Я обнял ее, быстро поцеловал в висок, в каждый мышиный хвостик, в другой висок и повторил: — Долго и счастливо.
— Ну да. Если только…
— Никаких если!
Но Лара все же закончила:
— Если только Она позволит.
Две перевязанные бечевкой стопки книжек я нашел еще весной. Классика, словари и немного детективов. Кто-то сложил их возле мусоропровода, а я принес домой. Думал, буду почитывать на досуге. Однако досуг за полгода не выдался ни разу.
Я взял верхнюю книжку из стопки, как оказалось, томик Чернышевского. Для моих целей он подходил как нельзя лучше.
«Что же делать-то, а? — думал я, легонько постукивая книжкой по затылку. — Что делать?»
Тюк, тюк, тюк… Непрямой массаж мозга не помогал. Тогда я попробовал другой способ.
— Ларусь! Скажи, пожалуйста, страницу и абзац.
— Тридцать шесть и пять, — ответила Лара, задумчиво изучая градусник.
— Спасибо.
Я раскрыл книгу на тридцать шестой странице, отсчитал пятый сверху абзац и прочел:
«Я сердит на тебя за то, что ты так зла к людям, а ведь люди — это ты: что же ты так зла к самой себе. Потому я и браню тебя. Но ты зла от умственной немощности, и потому, браня тебя, я обязан помогать тебе. С чего начать оказывание помощи? да хоть с того, о чем ты теперь думаешь: что это за писатель, так нагло говорящий со мною? — я скажу тебе, какой я писатель».
— Бр-р-р-р! — Я помотал головой и продолжил нарезать треугольники по комнате.
Тюк, тюк, тюк — окно. Тюк, тюк, тюк — стол. Тюк, тюк, люк — кровать.
Даже не так.
Тюк, тюк, тюк — на что жить? Тюк, тюк, тюк — как рожать? Тюк, тюк, тюк — что делать с Нею?
— Ла-ар. Как ты думаешь, зачем писатели пишут книжки?
— Чтобы заработать кучу денег.
— Думаешь? Да нет, тогда бы они писали деньги.
— Значит, чтобы сделать людей лучше.
Я обдумал этот ответ и покачал головой.
— Наверное, все-таки нет. Никакая книга не сделает человека лучше. Строго говоря, те, кто особенно нуждается в улучшении, навряд ли читают книги.