И что мертвым до красоты?
— Все умрут? — сказал Джер вслух.
Получилось так, будто он спрашивает; будто он еще надеется на какой-то другой ответ — вот придет кто-то сильный и старший и утешит: «Нет, малыш. Ну что ты? Совсем нет».
— Совсем да, — ответил себе Джер.
Все умрут. А это всё равно что уже умерли.
Он больше не смотрел на небо, где расцветал всеми красками рассвет. Лишь мельком отметил, что громче защебетали, запели птицы. Мертвые птицы, еще не знающие о своей смерти. Джер отломил сухой лепесток, растер в пальцах. Поднес розу к лицу — она пахла слабо и приятно, тенью того запаха, который источала при жизни.
— Все умерли, — сказал Джер, и ему вдруг стало легко.
Он оторвал еще один лепесток, другой, третий. Сломал стебель. Протянул руку, разжал пальцы и уронил остатки розы вниз.
Если этот мир — мир смерти, то единственная истинная красота в нем — это красота смерти, так?
Джер снова не подумал словами. Просто вернулся в комнату, вытащил стопку белых листов и только один мелок — черный, и принялся за работу.
Он рисовал улицы города, полные суетливой, фальшивой жизни, над которыми в вечном зените стояла МЕРТВАЯ РОЗА. Рисовал лицо странно знакомой, хоть никогда не виденной им женщины в обрамлении черных сухих лепестков. Рисовал многоликую ложь жизни — и проступающую сквозь нее единую правду смерти.
Кто-то положил руку ему на плечо. Джер вздрогнул, обернулся.
Мужчин было двое.
Джер сразу понял, что они принесли весть от умершего.
— Ну вот, ёмть, — медленно сказал тот, что крупнее и выше, темноволосый. — Ты, Андрюха, это…
Второй, белобрысый и бледный, суетливо достал из большой сумки бутылку водки, из кармана куртки — три пластиковых стаканчика.
— Таракан умер, — морщась от неловкости, сказал он. — Ну, ты знаешь, наверное, вы же с ним…
Он уронил стаканчик, с сопением полез под стол.
— На кухне, — сказал Джер. — Стаканы там возьми, понял?
Раньше ему было трудно с людьми, потому что он не понимал их. Теперь он понял про них самое главное — и стало легко. Это только с живыми людьми сложности, а с мертвыми — ничего, нормально. Раньше он всегда мучился, как сказать, чтобы донести смысл. А теперь оказалось, что слова — не более чем утилитарные звуки, удобные в быту и невкусные, как вода из водопровода.
— Так, — припечатал темноволосый, разглядывая последний рисунок Джера поверх его плеча. — Значит, так оно вот.
— Как он умер-то? — спросил Джер, потому что спросилось.
— С моста он прыгнул, — сглотнув, ответил вернувшийся из кухни белобрысый. — Ну, с этого, знаешь… Короче, над шоссе. Разбился сначала, а потом уж его машиной…
— Помолчи, Игорек, — хмуро велел первый. — Выпьем.
Выпили. Белобрысый Игорек сморщился, темноволосый длинно выдохнул, а Джер — так просто, выпил и выпил. Ему хотелось вернуться к рисункам, но он чувствовал, что — еще не всё.
Игорек полез по карманам, выругался, спросил:
— Пит, ты не видел, где я сигареты оставил?
Молчаливый Пит махнул рукой — типа, отвали.
— Андрей, у тебя нету? — не унимался Игорь.
— В куртке глянь, — легко сказал Джер. — В коридоре.
Белобрысый ушел шуршать и спотыкаться в коридор.
— Ты, значит, тоже, — с непонятным выражением сказал Пит, разглядывая мертвую розу на верхнем из листов.
— Да, — согласился Джер.
— Ну, твоя жизнь, — сумрачно сказал Пит. — Держи вот. Толик тебе оставил.
Он протянул Джеру конверт. Джер взял.
— Игорь сумку забыл, — сказал он.
— Сумка тоже тебе, — еще больше нахмурился Пит. — Там баллончики эти. Которыми вы стены пачкаете. Толик в записке… Короче, тебе пригодятся. Наверное.
— Да, — кивнул Джер.
— Ну — прощай тогда, — тяжело сказал Пит.
— Прощай, — улыбнулся Джер.
Андрей перевернул фотографии. С оборота они были подписаны лохматым яростным почерком Таракана, в котором каждая буква, казалось, спорила с соседней, отличаясь от нее наклоном, величиной, жирностью линий.
«Ger аlive», — было выведено на одной.
«Так выглядит бессмертие», — гласила другая надпись.
«Я с вами», — была подписана третья.
«Джернутые умрут — Джер пребудет вечно», — значилось на четвертой.
Дальше Андрей читать не стал.
На всех фотографиях было кладбище Джера. То самое, куда Таракан привозил Андрея.
— Бес-смер-тие, — сказал Андрей вслух, словно пробуя слово на вкус. Оно неприятно зашелестело на губах. Змеиное было слово. Или насекомое. Но не человеческое точно.
Вот, значит, что хотел ему сказать Таракан… И сказал. Только начал здесь, а договорил уже оттуда, с той стороны. С той стороны джера.