Когда я родился на свет, Ирише только-только должно было стукнуть 17. (Я родился ровно за неделю до её рождения. Спустя 9 лет, Ириша родила их с дядей Серёжей дочь Машу ровно за неделю же до дня рождения моей мамы:).) Поэтому бабушка, если верить матери — а тут, повторяю, я склонен ей верить — говорила ей примерно так: «Что ты от меня хочешь? У тебя ребёнок — Максим, а у меня — Ириша!», и матери конечно было обидно такое слышать. Впоследствии, когда уже на моей памяти, мать ей об этом напоминала, бабушка всегда начинала смущённо махать руками, тупить глазки и приговаривать: «Всё врёшь! Всё врёшь! Всё-всё ты врёшь!»
Ещё раз скажу две вещи: во-первых, я не осуждаю за эту фразу горячо любимую мною бабушку — наверное, у неё были свои причины «там и тогда» так говорить (хули, у всех на всё есть причины), а во-вторых, я всё-таки верю матери, хоть она и разрушила мой бумажный замок для Игоряши:) — это ведь вообще очень типично для любых взрослых: вести себя по-свински со своими детьми. Мать — Рыба; врать не то, чтоб не умеет, но делает это столь неуклюже, что лучше б и не пыталась. Близнецы же — а бабушка Марина была Близнецами, как и моя жена, как и моя дочь — врут всегда и напропалую. От серьёзной ответственности за это спасает их только то, что когда они бессовестно лгут, сами они искренне думают, что говорят правду — возможно, у них у всех какие-то особые нарушения высшей нервной деятельности:). (Приду к власти, будем разбираться/лечиться отдельно:).)
Так или иначе, в конце концов семейная жизнь супругов Гуриных рухнула, и мой отец, будучи уроженцем Полтавы, был практически выгнан на улицу — полагаю, не без деятельного участия бабушки. Уходя, о чём он рассказал лично мне спустя многие годы, отец, ничтоже сумняшися, прихватил с собой лично-деловую переписку моего прадеда Бориса Семёновича Одэра с писателем Короленко, с коим Бориса Семёновича долгое время связывали довольно тесные отношения, и, оказавшись как-то раз в Харькове, безо всякого зазрения совести передал эти письма, адресованные моему прадеду, в дом-музей этого самого вышеупомняутого писателя Короленко:).
Время, пока отец жил с матерью, я помню плохо — они развелись, когда мне было около двух лет. Один раз, помню, мы были с ним дома вдвоём. Он занимался на трубе (с мамой они познакомились в консерватории), а потом стал катать меня в розовой пластмассовой тачке, которая была со мной потом ещё очень долгие годы — то в качестве ящика для игрушек, то в качестве «ледянки». И зачем-то я в этой тачке вдруг встал во весь рост, а поскольку отец вёз её за верёвочку, то в какой-то момент он повернулся ко мне спиной, в силу чего не заметил, что я встал. Я упал и стукнулся затылком об пол:). Ну… это, конечно, хуйня в сравнении с тем, например, что через несколько лет «Неубедительный Аргумент» нечаянно опрокинула на меня трёхлитровый бидон с кипятком:).
Потом я помню, как однажды утром я проснулся и увидел, что отец почему-то спит на полу. Ещё я помню, как когда мне было уже около четырёх, отец приходил ко мне в гости — к этому времени он уже давно с нами не жил. Я отвык от него. Мамы дома не было. Он принёс мне в подарок пластмассовый трактор, и все мы сидели в гостиной. Посреди же гостиной сидела бабушка, наблюдавшая за нашим общением.
Из того, что он мне говорил в ту нашу встречу, я запомнил только собственные сомнения в его правоте, когда услышал от него, что умывать лицо лучше холодной водой, а не горячей. Грустно. Больше, в течение всего моего детства, отец прийти не решился. Я хорошо его понимаю.
Я никогда, до очень последнего возраста, совершенно не чувствовал никакого дискомфорта по поводу отсутствия отца — вот вам крест, Волобуев! Скажу больше, мне никогда не казалось, что в моей жизни что-то не так именно по этому поводу:). Ни когда я ходил в сад, где, кстати, был ещё Гуриным, ни когда ходил в школу уже Скворцовым. Я не вспоминал, что у меня нет отца, наверное, лет до тридцати. Ещё раз повторяю, мне никогда не казалось, что мне чего-то недостаёт; чьего-то там внимания или чего-нибудь там ещё. Наоборот — мне всегда хотелось это внимание к себе поубавить, а выражаясь языком ясным, мне всегда хотелось, чтобы все от меня попросту отъебались. Именно так! Сколько я себя помню, а помню я себя рано: отдельные куски ещё до двух, а ровно с лета моих трёх лет вся моя жизнь представляет собой совершенно последовательную цепь более чем осознанных событий, собственных действий и волевых импульсов. По сию пору, в случае необходимости, я могу вызвать из своей памяти любой сегмент этого отрезка с начальной точкой в лете 1976-го и до сегодняшнего 28-го июля 2007-го года. Я помню не только то, что делал и думал я, но и то, что делали и говорили окружающие — даже если говорили они не со мной — это-то и было самое интересное:).