Джеймс же блуждал по туманным лабиринтам неясности, скитался по бескрайним долинам разочарований. Он тащился через пустыню одиночества средь пыльных бурь нестерпимой тоски. Джеймс начал пить. Этот процесс пития не был похож на весёлый дебош во время турне, на бесконечные празднества юности на заре карьеры, хотя за то время были выпиты озёра водки, моря виски и океаны пива. Благо, здоровье не подводило.
А теперь он пил понемногу, но каждый день и в одиночку. Он сделался противным сам себе. Ему опостылел мир, он стыдился Кэтрин и понимал, что с ума сходит - сойти не может.
Он задумался не о самоубийстве, а о том, как лучше его совершить. Он продумал четыре способа и ждал подходящего момента.
Такие мысли его не пугали. В них не было ни страха, ни жалости к себе. В них была чистая рациональность: самоубийство, как способ избавится от напряжения и бессмысленности. А вне рациональности - всепоглощающая пустота. И что в ту пустоту не положишь - она всё поглощала. Поглощала мысли, чувства, виски, жизнь.
Кэтрин не могла смотреть на его мучения без сострадания. Ничего не помогало. На любые попытки поговорить о том, что с ним происходит, Джеймс сначала отвечал виноватыми улыбками и поцелуями, потом - молчанием. Она видела, как он отдаляется от неё, погружается в себя, и, в конце концов, избегает её. Они перестали разговаривать, перестали заниматься сексом, Джеймс часто уезжал из дома без объяснения причин. Не звонил. Возвращался с похмелья мрачнее самой чёрной тучи.
Кэт сначала думала, что у него появилась другая женщина. Но уверенная в его благородстве и честности, отмела прочь неуместные догадки. Джеймсу было однозначно плохо. Он никого не впускал в свой адский мирок и медленно угасал. Так прошёл томительный год.
Как-то раз Кэтрин вернулась домой и застала Джеймса у бассейна без сознания. Испугалась, что не сразу вспомнила телефон службы спасения. Его откачали. Джеймс так надрался, что вместо крови у него по венам текло виски. Потом Кэт плакала, упрашивала его прекратить пить, поговорить с ней, обратиться к специалистам. Но Джемс впадал в оцепенение от её слёз, которых не выносил совершенно и повторял, обнимая её:
- Кэт, Кэтрин, Котёночек...
Он чувствовал стыд, вину и пустоту. Безбрежную, бездонную, холодную пустоту.
"Ну, хоть капля ответственности у тебя осталась?" - спрашивал он себя. Джеймс попросил Кэтрин пожить у родителей. Объяснил просьбу тем, что ему нужно разобраться с собой. Она отказывалась, опасаясь за его жизнь. Но Джеймс настаивал, невзирая на её готовность разделить с ним его судьбу. Кэтрин сдалась. У неё уже не хватало сил бороться с зияющей пустотой его сердца, и она подумала, что делает ему только хуже своим присутствием.
Переполненная беспокойством, но уже не испытывая к мужу былой страсти, Кэтрин уехала. Он провожал её в аэропорту, обещал не пить, звонить каждый день и наводить порядок в голове и в работе. Каким-то шестым чувством, Кэтрин чувствовала, что их счастливому браку наступил конец. Даже, если Джеймс придёт в себя и справится с собой, им вместе не быть. Джеймс изменился.
Наверное, она переживёт развод. Она молодая, здравомыслящая, любит жизнь. Ей есть, что беречь в воспоминаниях об их браке - и только хорошее. Любила ли она его по-настоящему? Или это чувство было проявлением её земного созидательного характера? Возможно, они были нужны друг другу не навсегда как мужчина и женщина.
С отъездом Кэтрин Джеймс испытал двоякое чувство. Он понимал, что сплавил жену с глаз долой как последний трус - нелегко признаться себе в трусости. Но испытал и облегчение - ему не придётся врать и скрываться за масками. Не быть собой - ещё хуже, чем самоубийство, им планируемое в отношении собственного тела. А вешать на Кэт себя настоящего тоже не лучше. Такого Джеймса она не заслужила! Только не это.
День ото дня Джеймс уменьшал количество принимаемого спиртного. Иногда пропускал. В такие дни он садился рядом с гитарами и смотрел на них. То на одну, то на другую. Ощущал себя придурком. Но брать в руки их не мог. Чтобы не пить, он решил как можно чаще находиться за рулём - такой своеобразный самоконтроль. Он объехал пол страны за несколько месяцев. Чтобы его не узнавали, он отпустил густую бороду, жил в маленьких отелях, иногда в палатке, когда попадалась удобная местность и погода. Он никому не звонил, кроме Кэт - теперь они договорились о звонках раз в неделю. В отелях он тем более избегал разговоров с посторонними.
Ему как-то дозвонился старший менеджер группы - дела ведь стояли колом. Но Джеймс отослал его с вопросами о планах к Дейну.
Так, день за днём, меняя пейзажи за окном автомобиля, Джеймс привыкал к великой пустоте. Он успокоился, осознал неограниченную глубину и широту пропасти. И смирился. Как-то нужно было жить дальше. Хотя он и не знал - как. Недосягаемый тысячаликий гигант по имени будущее его не пугал, но и не подавал надежд.
Иногда он скучал по Кэт. Скучал по женской ласке. Он понимал, что его связь с нежной Кэт будет отнимать у неё возможность наладить новую жизнь. Если не можешь сделать женщину счастливой, что ж, не мешай другому. Потому он не признавался ей в том, как иногда до боли сжимал кулаки, желая оказаться с ней рядом. Но представив её рядом, он не мог ощутить того самого трепетного переживания и той глубины чувств, которые ощутить так стремился. И раз уж собственная жена не могла раскрыть его, что говорить о других женщинах - он не замечал их.
Когда его перестали терзать вулканические извержения пустоты, и она улеглась ровным бездонным слоем, Джеймс вернулся домой. Жить в их большом доме, где он с Кэтрин провёл пять чудных лет, Джеймс не мог. Он позвонил Кэт и предложил купить для неё любой дом её мечты, какой только захочет и где захочет. Кэтрин не стала отказываться, она знала, что откажись она, то лишит Джеймса возможности остаться мужчиной в её глазах. Кэтрин приехала. Увидеть друг друга им было до пьянящей одури приятно. Они продали их дом, купили новый дом для Кэтрин рядом с её родителями, Джеймс перевёл на её счёт несметные богатства. Потом они занимались долгим и нежным сексом, оба осознавая, что в последний раз. Это было их прощание.
На развод они решили не подавать. Тонкую нить надежды, в виде колец на пальцах и свидетельства о регистрации брака, решили не обрывать. Но оба понимали - надежда призрачная и беспочвенная. Просто так - менее болезненно для обоих.
Джеймс переехал в маленький дом на окраине города. Он покупал его тайно - фанатам совсем не следовало знать его место жительства. Свой Dodge Aspen он бросал в тени дома, а гараж переделал в некое подобие студии. Он переделывал его не спеша, своими руками. Звукоизолировал стены, выкрасил потолок в золотой солнечный цвет, устлал пол коврами, привёз старый комбик из детства, кое-какие усилители, звукорежиссёрский пульт. Привёз все свои двадцать две гитары. Но так и не дотронулся до струн ни одной из них.
Когда он путешествовал в попытках смириться с необъятной пустотой, он зашёл в магазинчик в одном безымянном городишке, что бы купить поесть. В магазине этом чего только не было: продукты, автозапчасти, детские коляски - и как там всё ютилось на пяточке, заставленным в полной неразберихе. Хозяин магазина, пожилой, но бравый мужчина сам обслуживал покупателей.
- Вижу, приятель, на гитаре играешь?
Джеймс поднапрягся - его узнали, а заночевать он хотел в отеле через дорогу. Конспирации не выйдет.
- Почему так решили? - спросил Джеймс, расплачиваясь наличными.
- Я бывалый человек, мне много лет, - хозяин магазина рассмеялся, - я вижу всех насквозь, - и, не дав никаких объяснений, выложил на прилавок редкостной красоты немного потрёпанную электрогитару.
Джеймса прошиб холодный пот: мало того, что его узнали, так впаривают гитару, которой он боится как страшного монстра. Продавец взял гитару, поставил ногу на стул и взял несколько аккордов. Звучала гитара кристально чисто и как-то необыкновенно. Этот звук Джеймса покорил. Холодная и бездонная пустота немного уменьшилась в размерах на секунды, пока длились аккорды. Но только на секунды.