— Извините, я думал, жена вернулась, — с виноватой улыбкой сказал он, придерживая сползающие штаны и пятясь к открытой двери. — Вы директор школы?
— Да.
— Одну минутку. Я сейчас. Да вы проходите, — говорил он уже из комнаты.
Пока Константин Семенович снимал и вешал шляпу, поправлял волосы, Виталий Павлович успел надеть подтяжки и застегнуть пижаму.
— Пройдемте ко мне, — пригласил он, появляясь в дверях. — Дома никого нет. Я один.
В кабинете было накурено. Лампа под зеленым абажуром освещала на столе бумаги, чертежи, открытые книги…
— Очень хорошо, что вы пришли. Кажется, товарищ Горюнов?.. Как ваше имя?
— Константин Семенович.
— Прекрасно. Присаживайтесь, пожалуйста. Насколько мне известно, вы недавно назначены?
— Да, недавно… Сегодня подписали приемо-сдаточный акт.
— Итак! Чем могу служить?
— Я пришел поговорить о вашем сыне… И хочу упрекнуть вас, как отца. Вы мало занимались его воспитанием.
— Справедливый упрек. Мало. Очень мало! Не хватает времени. Всё передоверил жене. Но почему вы сделали такой вывод? Вы же только-только…
— Я говорил с ним сегодня…
— Ну и что же?
— Разговор был большой, откровенный, и, должен признаться, я до сих пор еще полностью не разобрался…
— Он вас ошеломил? Это он может. Бывают у него такие заскоки. Завихрение в мозгах. Но я думаю, что это пустяки. От возраста. Фрондирует. Со временем пройдет и всё встанет на свое место. Он неглупый мальчишка, Но чем же он вас всё-таки поразил?
— Он начитался Оскара Уайльда и взял себе за образец… — начал Константин Семенович и замялся.
— Да? Извините, давно читал Уайльда… Теперь уж и не помню ничего, — признался Уваров, и снова на губах его появилась виноватая улыбка. — Оскар Уайльд? Надо будет посмотреть. Ну что ж, Уайльд — это не очень хорошо, но и не так уж страшно. Не правда ли?
— Как сказать, Виталий Павлович, — осторожно возразил Горюнов. — Мы получили в наследство столько всего, что не сразу определишь, что и как влияет… Например, очень странное, дурное представление у вашего сына о жизни, красоте, как таковой, безусловно исходит от Уайльда. Аристократизм…
— Он считает себя аристократом? — нахмурившись, спросил Уваров.
— Нет. Дело не в этом… Вашему сыну уже семнадцать лет…
Константин Семенович чувствовал, что не может прямо сказать о преступлении сына. Вдобавок нужно было очень и очень считаться с тем, что толстый и рыхлый Виталий Павлович имеет, наверное, больное сердце. Надо было хоть с этой стороны обезопасить его. И вдруг Горюнова осенило…
— На днях приятель рассказал мне случай… — не очень кстати начал он. — В ресторан пришел один уже немолодой человек. Занял столик в сторонке и стал кого-то ждать. Приятель мой почему-то обратил на него внимание, — кажется, потому, что видел его портрет в журнале… Через несколько минут человек вдруг откинулся на спинку стула и замер в неестественной позе. Заподозрив неладное, приятель подошел к нему. Человек был без сознания… Тогда приятель громко, так, чтобы перекрыть шум, обратился к залу и спросил, нет ли у кого-нибудь с собой нитроглицерина… И вот, представьте себе, у подавляющего большинства пожилых мужчин оказался нитроглицерин! Но было уже поздно. Человека не удалось спасти. Меня поразило в этом рассказе количество бутылочек с лекарством. Вы тоже носите с собою нитроглицерин?
— Нет! — со смехом ответил Виталий Павлович. — Пока что не могу пожаловаться на сердце. Стучит нормально.
У Константина Семеновича, как говорится, гора свалилась с плеч. Теперь можно было смелее начинать прямой разговор.
— Тем лучше! Дело в том, что я должен сообщить вам очень неприятную новость…
— Нитроглицериновую новость?
— Ваш сын в угрозыске.
— Что?.. Дальше. Говорите прямо…
— Он связался с воровской компанией и через них доставал советские документы для одного иностранного моряка… В обмен на заграничные безделушки — галстуки, зажигалки, носки… Кроме того, ему обещали устроить путешествие… Он собирался уехать за границу.
— Не может быть! — вскочил с кресла Уваров.
— К сожалению, так оно и есть.
— Подождите… Что же это такое?.. — с трудом проговорил Виталий Павлович, проводя рукой по лбу. — Игорь! Нет, тут что-то не то… Откуда?
Он прошелся несколько раз по комнате и, остановившись у окна, начал барабанить пальцами по стеклу.
— Нет! Не могу себе представить, — сказал он через несколько минут. — Не укладывается в голове.
Виталий Павлович вернулся к столу, сел в кресло, но сейчас же встал и снова заходил по комнате. Было видно, с каким трудом он сдерживал себя. Гнев, возмущение, горе и отчаяние переполняли душу, рвались наружу. Ему хотелось кричать, топать ногами, рвать на себе волосы…