— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Константин Семенович, в упор глядя на побледневшего Блина.
— Что продолжать?
— Вы начали говорить о том, как пришли с приятелем в несколько нетрезвом виде к Садовским. Как зовут вашего приятеля?
— Не имеет значения, — мрачно пробурчал Волохов.
— Для меня всё имеет значение. Итак?
— Ну пришли, а там эти пацаны… А что это вы выдумали какого-то Блина?..
— Гражданин Волохов, запомните: мы никогда ничего здесь не выдумываем. Все мы состоим на государственной службе, а государство не заинтересовано что-то выдумывать. Если я говорю, то значит точно знаю. Гошка Блин — это ваша кличка.
— А откуда вам это стало известно?
— Не имеет значения. Давайте ближе к делу. Продолжайте, пожалуйста.
С минуту Волохов сидел, тупо уставившись через голову следователя на освещенного заходящим солнцем Алексея Николаевича. То ли ему не понравилось выражение и застывшая улыбка на лице Глушкова, то ли поразило неожиданное разоблачение, но он решил воздействовать на Горюнова. Вскочив со стула, он вдруг бросил кепку в угол и, схватив себя за воротник рубахи, что было силы рванул. На пол полетели пуговицы.
— Вы что, гады? — диким, плаксивым и почему-то сразу охрипшим голосом закричал он. — За что издеваетесь? Что я вам сделал?.. Сволочи!.. В одиночку посадили… Голодом морите…
Каждая его фраза сопровождалась самой отборной, изощренной бранью. Волохов царапал грудь, бил себя кулаком по голове и кричал так, словно его пытали.
Глушков встал, намереваясь прийти на помощь, но, видя, что Константин Семенович продолжает спокойно сидеть и, нахмурившись, наблюдает за этой выходкой, остался на месте.
Судя по рассказам знавших Гошку ребят, Блин имел взрывчатый характер, и сам об этом предупреждал всех заранее. Он подолгу мог не обращать внимания на приставания, насмешки, но наступал момент, когда «срабатывал капсуль» и Гошка взрывался. Тогда, не помня себя, он хватал что попадало под руку и бросался в драку. Константин Семенович был уверен, что это не свойство характера, а простая распущенность, с определенным актерским расчетом.
В соседней комнате услышали крики. В дверях появился начальник отдела.
— Что у вас тут? — спросил он.
— Ты что пришел, гад? Ну, бейте… терзайте! Ваша власть! — с новой силой заорал Волохов, пересыпая крики отвратительной руганью.
Начальник, поглядывая с опаской на беснующегося юношу, перешел комнату и наклонился к Константину Семеновичу:
— У него припадок? Надо связать…
— Ломается. Сейчас выдохнется, — не поворачивая головы, тихо ответил Горюнов и громче, чтобы мог услышать Волохов, презрительно добавил: — Это у них называют: выкобениваться!
И Гошка услышал. Услышал и прекратил безобразную сцену. Наступила тишина. Все с любопытством ждали, как он оправдает такой резкий переход от фальшивой истерики к нормальному состоянию. Но Волохов и не думал оправдываться. Задетый за какое-то ему одному известное чувство и видя, что его крики ни на кого не действуют, что никто его не уговаривает, не успокаивает, он перестал «психовать» так же неожиданно, как и начал. Вытащив из кармана носовой платок, он высморкался, сходил в конец комнаты за кепкой и как ни в чем не бывало вернулся на свое место к столу следователя. Начальник отдела, даже не взглянув на него, вышел из комнаты.
— Будем продолжать или на сегодня закончим? — спросил вора Константин Семенович.
— Допрашивай, — сиплым голосом пробурчал Блин.
— Волохов, а ведь мы, кажется, договорились разговаривать на «вы»…
— Пожалуйста, если вам нравится.
— Вот, вот! Затем надо договориться: бесполезно нас пугать. Здесь люди грамотные, опытные, с крепкими нервами.
— А кого я пугал?
— Я не знаю, кого вы хотели сейчас испугать. Где вы учились актерскому мастерству? В колонии, что ли?
— Ладно уж…
— Учителя у вас были неважные. «Психовали» вы плохо, не натурально… Соберите пуговицы, пригодятся.
Пока Блин бродил по комнате, разыскивая оторванные пуговицы, Константин Семенович переложил передачу матери с подоконника на стол.