— Но ты меня не спросил, па… А может быть, я не хочу…
— Что такое? — опять изумился отец. — Ты говори, да не заговаривайся, Игорь. Такими словами жонглировать нельзя.
— Я ничего плохого не думал. Ты меня неправильно понял, па. Коммунизм — это когда-то, потом! Но ты забыл, что я уже живу. Я хочу жить для сегодня и думать о завтра. Не в переносном смысле, а буквально. Меня интересует, что будет в четверг, через неделю, ну… или через год.
— Чего ты сердишься, Вита, — вмешалась мать. — Наш мальчик говорит правильно. Он молод… он весь в каких-то желаниях, мечтах… И живет он больше сердцем.
— Помолчи, пожалуйста! — поморщившись, остановил жену Виталий Павлович.
— Но это не значит, па, что я совсем не думаю о будущем, — продолжал Игорь. — Вот я, например, дополнительно изучаю английский язык. Мне хочется поехать за границу. Да, да! И я поеду, будь покоен.
— Ну хорошо, — махнул рукою Виталий Павлович. — Вопрос этот серьезный, и более обстоятельно мы поговорим с тобой как-нибудь в другой раз, на днях. Сейчас мне надо ехать.
— А как моя просьба?
— Какая?
— Насчет наших ребят?
— Скажу тебе так… Если даже и тебя посадят за какие-нибудь художества… я пальцем о палец не ударю.
— Не верю! — со смехом сказал Игорь. — Конечно, меня не посадят, потому что я твой сын. Ну, а если и посадят, то тебе всё равно придется вмешаться.
— Почему?
— Потому что я твой сын!
Виталий Павлович побагровел и засопел носом.
— Ничего… Немного терпения, и доберемся до вас! И до школы доберемся и комсомолу дадим нагрузку… Бездельничаете много… — гневно выговорил он уже в прихожей.
16. Новый директор
Новый директор и завхоз школы обошли здание и остановились перед входом в подвал. Над дверьми висела стеклянная вывеска.
— А это что такое? — удивился Константин Семенович. — Жильцы?
Громадные подвалы, приспособленные и оборудованные во время войны под газоубежище, были заняты «Промартелью».
— Жильцы, — подтвердил Архипыч.
— Надо скорее выселять их отсюда, — вполголоса произнес Константин Семенович, спускаясь по широкой лестнице в подвал.
— Да уж как-нибудь, — не очень уверенно пробормотал Архипыч. — Они, надо полагать, не самовольно тут обжились.
— Сейчас выясним.
Артель, по-видимому, работала здесь давно и расположилась всерьез и надолго. Перегородки, электропроводка, оборудование, водопровод — всё было сделано основательно и продуманно. В проходной, возле рабочих шкафчиков, дежурила уборщица.
— Вам кого? — спросила она вошедших.
— Мы бы хотели поговорить с вашим начальством… Кто у вас… заведующий, управляющий?
— Председателя на месте нет, — охотно ответила женщина. — Если желаете, заместитель у себя.
— Всё равно.
— Тогда пройдите через упаковочную вон в ту дверь. Там в углу, за стеклянной перегородкой, он и сидит.
— Как его зовут? — хмуро спросил Архипыч.
— Самуил Григорьевич.
Отворили дверь в упаковочную и увидели приятную для глаз хозяйственника картину. Большой подвальный зал, освещенный лампами дневного света, был густо заставлен столами. Сидевшие и стоявшие работницы отсчитывали разноцветные клипсы, укрепляли их на специальные картонки и паковали в коробки.
— Ты смотри, что у нас есть, Архипыч! Великолепное помещение! Высокое, теплое, сухое. Вентиляцию только надо, — оглядываясь, проговорил Константин Семенович. — А с той стороны большая кочегарка. Если мы ее перегородим, выйдет прекрасный склад.
— А наверх-то как попадать?
— Выход где-нибудь есть. Неужели только с улицы?.. Ну, пошли к начальству. Ты начинай с ним разговаривать, а я посмотрю со стороны.
— Ох, боюсь я, Константин Семенович! — со вздохом сказал Архипыч. — Не выколупнуть их. Вон как вросли. Они тут много средств вложили.
— Ничего, ничего… Вот! Слышишь?
В этот момент где-то за стеной начал глухо стучать штамповочный пресс.
— Там цеха, — пояснил Архипыч.
— Я не о том. Слышь, как стучат. Это хорошая придирка… Наверно, в школе отдается.
Стеклянная перегородка до потолка делила зал на две неравные части. В меньшей из них было множество каморок с фанерными стенками и табличками на дверях: бухгалтерия, расчетный стол, плановый отдел, местком, отдел главного механика, заместитель председателя…
Самуил Григорьевич встретил пришедших с очаровательной любезностью. Невысокий, полный, с большим открытым лбом, почти лысый, в роговых очках, с живыми темными глазами, он производил впечатление человека энергичного, неглупого и понравился Константину Семеновичу.