Говоря это, она перекрестила свои очи, уста и сердце, а затем, поскольку ей жгло язык и от этого она не могла говорить четко, голос ее прервался. Лишь по ее открытым губам и движению рук мы поняли, что она молится.
Настал вечер… Когда принесли огонь, блаженная открыла глаза и, казалось, хотела произнести обычную вечернюю благодарственную молитву. Однако, поскольку она утратила голос, то стала благодарить сердцем и движениями рук, а вместе с тем шевелились и губы. По завершении правила, Макрина перекрестилась, знаменуя конец молитвы, глубоко вздохнула, и скончалась. Вот тогда я вспомнил заповедь, которую она мне дала в первый раз, когда мы встретились, — закрыть ей глаза, когда она умрет, как обычно поступают с умершими, и похоронить ее, как подобает. Я положил руку на лицо святой только для того, чтобы было видно, что я исполняю заповедь, ибо не было никакой необходимости закрывать глаза блаженной; они сами по себе были красиво закрыты веками, как это бывает во время обычного сна, губы ее были плотно сомкнуты, руки благопристойно сложены на груди, и вообще положение тела было благообразным, так что казалось излишним готовить ее к погребению.
Я пребывал в двойном оцепенении: от скорби, от вида тела и плача дев. От их горьких и неудержимых стенании и я не смог более удерживаться, и печаль, как бурный поток, полностью заполнила меня. Я весь предался слезам, считая разумной ту причину, по которой плачут монахини. Они оплакивали не факт смерти, потому что преподобная больше не будет с ними телом, как делают мирские, когда у них умирают родственники, но слезно сокрушались о том, что лишились надежды по Богу и спасения души:
— Угас светильник очей наших, взят от нас свет водительный наших душ, убрана печать нашего нетления, разорваны узы нашего единомыслия, отнято исцеление немощных. При тебе, о благая наша учительница, и ночь казалась днем, озаряемая чистотой твоей жизни, а сейчас этот день превратился в ночь и во мрак, — взывали они.
Но больше других причитали те, кто считал ее своей матерью и воспитателем, потому что Макрина нашла их на дороге во время голода, взяла с собой, воспитала и привела к нетленной девственной жизни. Однако вскоре, посмотрев на Макрину, я громким голосом воззвал к девам:
— Посмотрите на учителя и вспомните ее заветы, которым вы были научены — соблюдать благочиние во всем. Божественная эта душа научила, что мы должны рыдать только когда молимся Господу, поэтому превратим скорбные наши голоса в умилительное псалмопение.
Я говорил громко для того, чтобы своим голосом перекрыть голоса рыдавших, после чего убедил дев пойти в ближайшую келью, дабы оставить при одре лишь немногих, которые, с согласия Макрины, служили ей при жизни. Среди них была некая богатая, знатная и прекрасная собой жена по имени Вэтиани. Она весьма недолго была замужем за вельможей, а потом овдовела, сделав хранительницей и наставницей своего вдовства великую Макрину. Большую часть времени общаясь с девами, она научалась от них добродетельной жизни.
— Ничто так не мешает нам сейчас облечь священные останки в надлежащие одежды и украсить это чистое и нескверное тело светлым покрывалом, — обратился я к ней.
— Нужно узнать, хотела ли преподобная этого, потому что мы должны делать то, что ей нравилось. А ей нравилось то, что угодно Богу.
Была здесь одна дева, первая из всех прочих — диаконисса саном — по имени Лампадия. Она знала в точности, что заповедала преподобная в отношении своего погребения.
— Нарядом святой была ее чистая жизнь, она была ее украшением при жизни, пусть будет и ее погребальным саваном. А то, что служит для украшения тела, она не принимала и при жизни, зачем же украшать ее при погребении? Но даже если мы и захотим сделать что–то большее для ее тела, то у нас ничего не готово, — сказала она нам.