Расстояние до храма Святых мучеников, где были погребены тела наших родителей, составляло семь или восемь стадий*, но из–за множества народа мы едва прошли его за день. Когда, наконец, мы достигли храма и начали молиться, рыдания народа возобновились с новой силой; перед тем как опустить игумению в могилу одна сестра стала бесчинно восклицать:
— Горе нам, ибо более мы уже не увидим этого священного лика!
Услышав эти слова, и прочие монахини стали повторять тр же самое, так что произошел бесчинный шум, нарушивший свяшеннолепную молитву, ибо у всех собравшихся разрывалось сердце и лились слезы. Но тут я дал знак замолчать, и диакон стал произносить положенные Церковью возгласы, призывая к молитве. Только после этого народ с трудом вернулся к совершению чина погребения, по окончании которого мною овладел страх, что я нарушаю Божественную заповедь: «Наготы отца твоего и наготы матери твоей не открывай» (Лев. 18: 7). Я думал, как избавиться от осуждения, так как мне предстояло увидеть в телах моих родителей общее безобразие человеческого естества. А тела их уже распались и стали бесформенными и безобразными костями. Размышляя таким образом и убоявшись того раздражения, какое Ной выказал своему сыну Хаму, видевшему его наготу, я в конце концов решил воспользоваться тем же способом, что и два других сына Ноя — Сим и Иафет. Как только была сдвинута надгробная плита с могилы моих родителей, их останки были покрыты чистым саваном прежде, чем мы их увидели. Затем мы с епископом взяли святые мощи Макрины и положили их рядом с останками нашей матери. Так было исполнено пожелание и обещание обоих: матери и дочери, потому что обе просили у Бога, чтобы тела их по смерти были вместе, как и при жизни.
По совершении всего положенного при погребении, я упал на могилу и стал целовать землю, после чего, печальный и весь в слезах, тронулся в обратный путь. По дороге мне встретился некий знатный муж, имевший военную власть в одном понтийском городке Севастополе. Услышав о смерти Макрины, он сильно опечалился, потому что был нашим родственником, а потом поведал мне следующую историю которой я и закончу сие повествование.
— Послушай, какое великое благо оставило эту жизнь начал он, оправившись от слез. — Как–то раз мы с супругой захотели посетить школу добродетели — именно так должно называть то аскетическое жилище, где обитала Макрина. С нами была и наша дочь, у которой один глаз был поражен заразной болезнью, из–за чего она выглядела весьма ужасно и жалко: радужная оболочка вокруг зрачка была утолщена и вся побелела. По пути мы разделились: я пошел туда, где подвизались мужи, игуменом у которых был твой брат Петр, а супруга моя отправилась в монастырь дев — в обитель великой Макрины. Через некоторое время мы решили уйти, но когда собрались в путь, то нас обоих задержали. Твой брат попросил меня остаться и разделить подвижническую трапезу, а твоя блаженная сестра не давала уйти моей жене, так как держала в объятиях нашу дочь, говоря, что не отдаст ее, если супруга не разделит с ней трапезу. По обычаю целуя ребенка, она приблизила свои уста к ее глазу.
— Если вы окажете мне милость и отведаете со мной трапезы, то я дам вам вознаграждение, достойное такой же чести и милости, — сказала она.
— Какое же вознаграждение ты нам дашь? — поинтересовалась супруга.
— Я дам вам лекарство, с помощью которого можно вылечить глаз ребенку, — обнадежила Макрина.
Об этом обещании святой послали сообщить мне, после чего мы с радостью остались. По окончании трапезы мы тронулись в путь, по дороге рассказывая друг другу о том, что видели и слышали. Я говорил о том, что было в мужском монастыре, а моя супруга подробно, не упуская и малейшей подробности, поведала мне о преподобной, но когда дошла до обещания святой исцелить нашего ребенка, она вдруг прервала свой рассказ.
— И что это такое с нами случилось? Как же мы не позаботились взять обещанное нам лекарство? — удивилась она.
Поскольку я тоже опечалился из–за нашей небрежности, то велел тут же поскорей вернуться и взять лекарство. В это время девочка, которую держала на руках кормилица, случайно повернулась и посмотрела на мать. Та, взглянув в ее глаза, радостно сказала мне:
— Не расстраивайся из–за лекарства, потому что мы получили то, что обещала Макрина: этим лекарством было исцеление дочери по ее молитвам, а в глазу не осталось и следа болезни.
— Что великого в том, что рукой Господней слепым возвращается зрение, если даже раба Его верой в Создателя сотворила чудо не меньшее тех? — завершил свое повествование родственник, и из глаз его потекли слезы.