Она смотрела на тёмную, сверкающую серебром гладь и не видела в зеркале своего отражения, её фигура растворилась в тёмной пустоте, в пыльном тумане. Пыль плыла безмятежными клубами, будто укачиваемая тихим ветром. За тьмой был свет. Иначе как она различила бы пыль? Что там спрятано? Нина шагнула вперёд. Ветер касался её, качал в своих тёплых волнах. Она слышала его завораживающую колыбельную. Нежный и лукавый, он незаметно, тихо отнимал у неё внимание, и лишь тонкий синий лучик не позволял ей погрузиться в забвение. Она бежала за ним, оставляя заботливый ветер и тёплую пыль позади. Когда стихла колыбельная, Нина точно освободилась от наваждения, ум вновь прояснился.
Она видела громадный двор, окружённый каменными домами, большей частью разрушенными временем. Среди обломков росли деревья, лианы оплетали пустые тёмные окна. Заходящее огненное солнце заливало двор и здания завораживающим алым светом, словно накрывая их полупрозрачной розовой вуалью. Тени собирали густые чернила мрака.
Сверкающий синий свет снова не дал ей потеряться среди образов и мыслей. Он вёл в сумрак одной из улиц. Нина словно смотрела сон. Всё происходящее казалось очевидным, невозмутимым, чётким в текущее мгновение, но стоило ему пройти, как его смывала туманная тёплая волна, уносила, как уносит следы на песке – с каждой волной след становится размытее, бесформеннее, пока совсем не пропадёт. Всё это был коварный мираж коварного зеркала, настолько правдоподобный и безумный, настолько замаскированный, что Нина безоглядно верила в него и шла за ним.
Синий луч, эта хрупкая нить, пронзающая пространство, тонул во мгле большой чёрной арки, к которой спускались высеченные в камне и стёртые временем ступени.
– Я не пойду туда, – сказала Нина, вздрогнув. Лестница, тонувшая в темноте и ледяном холоде, будто звала её. – Я не пойду туда!
Луч переменил направление. Теперь он бил в противоположную сторону. Нина вновь была во дворе. Свет повёл её к самому большому из домов. Внутри было темно. Сквозь окна слабыми розоватыми полосами на полу лежали последние дары солнца. Запах пыли, трухи, древности исходил от стен. Впереди был проход. Синий луч замер возле него. Нина остановилась на пороге.
В центре круглой каменной комнаты стоял деревянный стол, накрытый белой скатертью. Свечи мерцали медными огоньками по углам, на краю стола большие красные яблоки лежали в хрустальной вазе. Нина видела всё, не заходя в комнату. Зеркало не скрывало от неё детали. Со страхом она взглянула в глухую тьму другого проёма, противоположного тому, у которого застыла. Из мрака веяло пугающей тишиной.
Нина посмотрела на вазу с яблоками. С ними что-то не так… их запах, горький, душный, ядовитый. Одно из яблок было разрезано пополам. Белую мякоть испещрила паутина тонких, пульсирующих кровеносных сосудов. Кровь стекала по прозрачной стенке вазы на дно, на стол, капала багряными густыми каплями, собиралась в маленькую лужицу. В этот момент уши Нины наполнило бешеное пульсирование из каждого яблока, перед глазами поплыли красные пятна.
Господи, надо уходить, возвращаться к Пен.
Во втором проёме появились высокие фигуры в красных балахонах с капюшонами, в тени которых лица казались чёрными. Они тихо разговаривали, но в их шёпоте было тревоги больше, чем он мог уместить. Нина не различала их слова, но различала их чувства, их страх, беспокойство. У неё сильно забилось сердце. Они заходили и заходили. Четверо были одеты в обычную одежду, остальные шесть скрывались под алыми балахонами. Девять. Нет, десять. Десять.
Они передвинули стол и поставили в центр комнаты вазу с яблоками. В мерцающем свете сверкнули шесть кинжалов. Каждый из прячущихся под красным одеянием взял яблоко и сделал глубокие надрезы на нём , держа над хрустальной вазой. Пульсирование остановилось. Багровый сок капал на дно, стекал с краёв тонкими струйками. Шёпот витал по комнате, словно неуловимый холодный сквозняк. Нина не чувствовала этого явно, но, как бывает во сне, знала, что ей очень страшно, страшнее, чем может быть на самом деле. Все чувства в ней превратились в одну дрожащую струнку. Струнка могла порваться от любого звука, от любого движения, и тогда Нина лишилась бы сознания.
– Сердце украденное, – тихо проговорил хриплый голос из-под алой ткани, – и сердце отданное, вместе они возьмут вверх над шестью гениями Эламина. Жизнь.
Один воткнул кинжал себе в грудь и тотчас повалился на пол. Никто не смотрел на него. Никто не ждал, пока он испустит дух.
– Смерть, – вновь сказал хриплый голос.