Он словно докладывал факты. Никаких эмоций. И его комплимент походил на затвердевшее пирожное, об которое сломаешь зубы, откусывая.
– Тебе нужно отдохнуть, – сказала Нина.
– Сразу после экзаменов, – он машинально пригладил волосы, поправил ворот рубашки, положил папку на стол и вышел.
Нина взяла папку, пролистала и положила в лоток для документов, приклеила на корешок лист с подписью «Принёс Алан Агирон».
Долгое время никто не заходил, и глухая тишина несчётными щупальцами окольцовывала кабинет. Тишина переливалась в одиночество, одиночество подозвало страх. Кровавые яблоки. Волшебный синий луч. Жрецы. Проклятие. Зеленоглазый. Он ищет её, он найдет её. Страх ледяными шипами колол кожу.
Тётя вернулась, прежде чем Нина бросилась искать её.
Вечером она впервые спросила её: «Ты вспомнила что-нибудь?». Спросила мягко, осторожно, даже сумела придать всегда громкому, повелительному голосу нежную участливость. Но ведь Нина ничего не вспомнила. С тех пор тётя задавала этот вопрос каждый вечер.
Во сне было много красного, багрового. Эти цвета заливали ей глаза, затем горло, она кашляла, они заполняли лёгкие, растекались по нутру. Она задыхалась. Сновидения придавливали её, не давали проснуться, мучили, забирали силы. Она опять перебралась к тёте.
Тётя брала её в город каждый день. Одним днём после обеда Нина поехала к Пенелопе. Пен обрадовалась ей как родной. Она сразу предложила прогуляться по парку, а не оставаться дома.
Они поехали в Солнечный парк, видимость здорового общества, по язвительному замечанию Пенелопы. Нина впервые прокатилась на грохочущем троллейбусе, несущемся по рельсам высоко над землёй, и увидела некоторые места верхнего Каруда. От вида огромных зданий, скребущих, казалось, шпилями и крышами небо, дух захватывало.
– Центральный Каруд это воздушный город, – сказала Пенелопа, вместе с Ниной высунувшись из окон троллейбуса. – Мы с папой живём в квартире на тридцатом этаже. Остальные районы – это трущобы. Кроме элитных районов во Втором районе, где ты живёшь. А в Центре жить – всё равно что под лупой, каждый шаг фиксируют. Зато красиво! Это всё Аэксет. Ещё я слышала о подвесных ресторанах и магазинах, но пока не встречала. Видела бы ты главный дом Аэксета! – она ткнула в далёкое длинное здание. – Отсюда не заметишь. Его верхушка где-то в облаках, а само оно висит над городом на цепях. Сто монет, что использовали строительные чары, сохранившиеся от императорского дворца. Обязательно в следующий раз покажу. Сейчас наша остановка.
Бабочки-красотки, известная особенность Солнечного парка, кружились над зелёными волнами травы, шлейфы света разноцветными лентами вились за ними. Искромётные шутихи и фейерверки носились за детьми и, повинуясь покровителям-фокусникам, взлетали и взрывались на сотни и сотни сияющих капель. Уличные голуби маленькими шариками, выхватывающими солнечные лучи в металлическую ловушку, жужжали через каждые два шага, и любой мог воспользоваться ими, как и рассказывала тётя Таша.
– Как память? – Пенелопа села на скамейку.
Её тон был небрежен и сух. Она не хотела казаться участливой? Нина следила за её лицом, за глазами, блуждающими в пространстве.
– Всё хорошо. Я запомнила, куда нужно класть тётины носки, – ответила Нина, – нашла свои тапочки, – она пожала плечами. – Тётя на меня не давит, хотя я вижу, как она иногда смотрит. С ожиданием. Она ждёт, что я помогу найти отца. Но я не помню. Ничего не могу вспомнить. Чувствую себя эмбрионом.
– Эмбрионом?
– Ни туда, ни сюда, повисла, – сгримасничала Нина.
– Очень милое сравнение, – заметила Пенелопа с сарказмом. – Ты нашлась через полгода. Надежды было мало, верно? Но нашлась. Хотя нет. Ты просто появилась. Переместилась оттуда, где находилась. Может быть, и он просто появится. Но, может, и не появится.
– Стакан наполовину полон.
– Да.
Нина повернулась к ней. Сейчас у Пен будет рвотный позыв.
– Я хочу разузнать об этом ритуале, – сказала она.
Пенелопа поморщилась, будто услышала что-то невразумительное, и приложила палец к губам.
– Плохая идея, – прошептала она.
– Идея всегда хороша, – Нина улыбнулась, – плохим бывает исполнение. Думаю, я справлюсь. Меня это гложет. Если не попробую, умру.
– Конечно. Конечно, я не могу представить, что ты испытала и испытываешь теперь. Ты держишься молодцом, правда, – Пенелопа на удивление стала дружелюбной и понимающей, – но этот ритуал связан с неестественным, ясно же! Там что-то жуткое.